Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 12)

(кисет) насыпал мелкоизрезанных корешков роменского тютюну (табака), положил

кусок стали, новый кремень и сухого трута, привязал за седлом небольшой мешочек

поджареного в масле пшена и поехал. Сборы запорожца недолги.

Теперь вы спокойно едете запорожскими степями по гладким широким дорогам,

которые, в сухую погоду, лучше и покойнее всех шоссе в мире; вас беспокоят разве

суслики, шныряющие беспрестанно поперек дороги, или великаны овода, которые,

наскучив сновать на жару над лошадьми, залетают под тень коляски и, монотонно

жужжа, садятся вам на нос. А в прежние времена не то было: эти степи, никому не

принадлежавшие, служили ареною беспрестанным боевым схваткам; тут наездничали,

молодечествовали полудикие народы; в каждом овраге надобно было опасаться

засады, в каждом кусте ракиты можно было подозревать скрытого врага, который,

как змея ползая между травою, смотрит на вас зоркими очами и в тишине натягивает

меткий лук или ведет за вами верное дуло винтовки, выжидая удобной минуты

спустить курок.

Первый день Касьян ехал довольно весело, беззаботно, напевал под нос песенки,

разговаривал с конем, иногда срывал молодые побеги катрану (дикого хрена), очень

спокойно опускал поводья, аккуратно сдирал кожу с побега и ел, приговаривая:

«Хороший катран; не дураки лошади, что так его любят...» К ночи Касьян, как

опытный казак, принял свои меры: въехал в глубокую долину, ослабил немного

подпруги и пустил коня пастись, но привязал наперед конец длинного ременного

повода (чумбура) к своей руке, раскинул на траве бурку из овечьей шерсти, из

предосторожности, чтоб не подползла какая гадина, особливо тарантул, который по

инстинкту боится овечьей шерсти, даже овечьего запаха, будто зная, что овцы

очень любят кушать его собратий, и тихо вздремнул, даже не куря трубки, чтоб

дымом не накликать беды на свою голову. Перед светом Касьян был уже на коне; но

на этот раз что-то его беспокоило: часто он озирался, часто всматривался вдаль,

часто, остановясь против ветра, расширял ноздри, нюхал воздух и пристально

посматривал на росистую траву: видно было, что его душа чуяла недоброе. А кругом

все было чисто, тихо; весело всходило солнышко; добрый конь схватывал мимоходом

цветистые верхушки трав и прыскал, когда роса попадала ему в ноздри.

Касьян увидел в стороне измятую траву, слез с лошади, долго рассматривал траву,

ворча «Так и есть, я так и думал», потом припал ухом к земле, послушал немного,

сел на лошадь и, повороти ее круто налево, помчался, как стрела. Проскакав

несколько верст, Касьян опять поехал по первому направлению довольно спокойно и

около полудня только своротил направо и снова начал беспокойно оглядываться по

сторонам. Уже вечерело, до Днепра оставалось недалеко, доброй езды до ночи — не

больше, когда Касьян, ехавший крупною рысью, вдруг остановился, будто окаменел

на месте, прилег на шею коня и внимательно смотрел на далекий, чуть видимый

вдали курган. «Они! — сказал Касьян, слезая с коня и ведя его в поводу — Они,

проклятые крымцы! Наши никогда по три человека не взъезжают на курган, у нас

один видит за троих, да теперь и гетманцам заказано кучкою въезжать для надзора 

Как бы поспеть вовремя!» Спустясь в длинный, глубокий овраг, может быть, бывший

когда-нибудь руслом речки, впадавшей в Днепр, Касьян поехал вдоль оврага ровным

шагом, но, сделав несколько верст, из предосторожности слез с коня, вышел,

пригнувшись, из оврага, и, увидя невдалеке курган, пополз к нему, чтоб с высоты

высмотреть неприятеля. Курган был покрыт густою, высокою травою, на вершине его

стояли несколько низеньких кустов ракиты. Как пресмыкающее, полз между травою

Касьян, бережно разводил в стороны руки, хватался ими за траву или упирался в

землю и, тихо шевеля всем телом, будто раскачивая лодку, подымался выше.

Наконец, он всполз на самый верх кургана, оставалось только раздвинуть куст и

осмотреть окрестность, уже Касьян поднял руки — и остановился, затаил дыхание:

за кустом послышался шорох, зашевелилась трава и, волнисто вытягиваясь, выползла

из под ракиты страшная змея; увидя человека, она быстро подала назад свою

голову, завилась в несколько колец, сердито сверкнула глазами и, раскрыв

страшную пасть, протяжно зашипела; но, вероятно, боясь поднятых рук Касьяна,

сильно отпрянула в сторону и заскользила, извиваясь, вниз по кургану. Когда

скрылась незваная гостья, Касьян протянул к раките руки, но едва коснулся

ветвей, они, будто по волшебному мановению, сами раздвинулись, и между ними

явилась голова татарина, ее узкие глаза на расстоянии нескольких вершков прямо

уставились против глаз Касьяна Татарин, в свою очередь, видно, заметивший издали

конного Касьяна, опасался засады и тоже полз на курган высматривать неприятеля.

Несколько мгновений враги были неподвижны, как бы обдумывая, что начать им,

потом страшно обменялись взорами, проникнутыми глубокой ненавистью, лица их

судорожно искривились, и вдруг, будто по команде, разом и Касьян и татарин

схватили друг друга за горло, молча, не приподымаясь от земли, из опасения

открыться врагам, сжали они друг друга жилистыми руками, но татарин был если не

слабее, то легче Касьяна, оттого последний, осунувшись вниз, увлек за собой

татарина, и они клубком скатились с кургана. Жестока была борьба их, без звука,

без стона, они жали друг друга объятиями смерти, грызлись зубами, как свирепые

звери, заходящее солнце по временам освещало то гладко выбритую голову татарина,

то чубатую запорожца: они попеременно подымались кверху, каждый раз страшнее,

ужаснее, облитые кровью, обрызганные пеною. Наконец, Касьяну удалось достать

из-за сапога широкий нож: это положило конец борьбе.

«Сейчас смеркнется, — думал Касьян, отходя от зарезанного татарина и спускаясь в

овраг, — враги конные раньше меня будут у Днепра, хоть я и конем поеду, да конь

будет еще стучать копытами по степи и меня выдаст. Плохо! Надобно заставить их

прогуляться в другую сторону.»

Потом наскоро, из своего кобеняка (плаща) и травы, сделал он куклу, привязал ее

на седло, наклоня к луке, и, сорвав какое то крепкое колючее растение, положил

под седло прямо на голую спину лошади, проворно подтянул подпруги и в то же

время ударил ее нагайкой, примолвя- «Прощай, добрый конь! Вряд ли увидимся».

Горячий конь прянул и, чуя боль на спине от колючей ветки, помчался, как птица,

в степь по дороге к своему зимовнику Долго скакал одиноко быстрый конь все шибче

и шибче, беспрестанно понукаемый колючкою, и уже стал теряться в горизонте, как

слева мелькнуло ему наперерез что-то как муха, потом еще, еще — и целая стая

крымцев вытянулась в погоню, словно борзые собаки за зайцем. Увидя, это, Касьян

улыбнулся, махнул рукою и, спустясь в овраг, быстрым шагом пошел, почти побежал

к Днепру.

Была уже глубокая ночь, когда Касьян, измученный быстрою ходьбою, пришел к

Днепру, напился, освежил лицо и голову студеною водою и тихо пошел по берегу,

чтоб немного отдохнуть и, выбрав удобное место против фигуры, переплыть реку.

Все было тихо; ночь безлунная, но звездная; за рекою, на широких лугах,

перекликались коростели; порою сонная рыба, поворачиваясь, всплескивала хвостом

воду, да лягушки, испуганные шагами Касьяна, прыгая с обрывистого берега в реку,

нарушали общее молчание. Когда все стихло, один только Днепр плескался своими

вечными волнами. В воздухе разливалось благоухание от душистых грав, с которых

крупным дождем валилась роса на Касьяна, когда он раздвигал, разрывал их, идя по

берегу; но вот на противоположном берегу затемнело что-то, будто колокольня.

«Фигура!» — сказал Касьян и поплыл на ту сторону.

На границе гетманщины, вдоль по левому берегу Днепра, начиная от устья Орели до

Конки-реки (Конские Воды), построены были около самой воды заезжие дворы,

называемые радутами; дворы были обнесены крепким частоколом; внутри находилось

просторное здание для людей, крытое соломою или тростником, и конюшни: в каждом

радуте помещалось пятьдесят человек гетманских казаков с есаулом, которые

составляли пограничную стражу и ежегодно сменялись. Редуты всегда строились так,

чтоб из одного было видно другой, и были один от другого, судя по

местоположению, верстах в двадцати, десяти и даже менее. Около каждого радута,

не ближе четверти версты, иногда немного и далее, в осторожность от огня, были

фигуры, сложенные в виде башен или колоколен из смоляных бочек; для этого

поливали землю смолою и ставили перпендикулярно шесть смоляных бочек одну около

другой и связывали крепко высмоленными веревками, наблюдая, чтоб внутри

образовалась правильная круглая пустота вроде чана; на этот круг ставили другой

такой же точно, только из пяти бочек, сверху третий круг из трех бочек, на этот

прибавляли еще две, а на самый верх ставили, как трубу на самовар, одну пустую

бочку, не имевшую ни нижнего, ни верхнего дна. В этой бочке была сделана

перекладина из железного прута, а через перекладину был перекинут канат,

которого оба конца спускались до земли; к одному из концов привязывался большой

пук мочалки, вываренной в селитре и напитанной разными горючими веществами. У

фигуры находилось бессменно два или три человека часовых.

Если вы проводили когда-нибудь бессонные ночи не за картами, не за бокалом, не в

шумных танцах, где оглушающий гром оркестра или женщины, то сверкающие, жгучие,

как солнце, то отрадные, томные, как свет луны, заставляют противоестественно

биться ваше сердце и забывать весь мир, кроме одного бурного чувства

наслаждения; если вы проводили бессонные ночи в уединении, лицом к лицу с

природою, то, верно, заметили, верно, помните чудесный предрассветный час,

когда, будто чуя близкий конец свой, ночь усиливает обаяние, становится еще

темнее; все в природе затихает: ни звука, ни шороха, даже вода льется вяло,

словно в дремоте; на всех тварей налегает неодолимый сон, ночные птицы не летают

в это время, лошади перестают есть, дремлют, опустив голову, или даже ложатся.

В такой предрассветный час вышел Касьян на берег, около фигуры. Кругом была

гробовая тишина; коростели не перекликались, лягушки не прыгали в воду, рыба не

плескалась. Мрачно черная, высилась на темном небе фигура; два казака спали под

фигурою; недалеко три лошади лежали, словно убитые, откинув ноги, вытянув шеи;

сторожевой казак в четвероугольной гетманской шапке, опершись на мушкет (ружье),

вздремнул и — не заметил Касьяна.

— Добривечор! — крикнул Касьян, подходя к часовому.

Часовой вздрогнул, подался назад и выстрелил по Касьяну. Выстрел отгрянул рекою,

далекое эхо наперехват стало повторять его по рощам и заливам, дым покрыл

Касьяна; лошади вскочили на ноги, казаки из-под фигуры прибежали к товарищу.

— Да полно вам дурачиться, — говорил Касьян, подходя к казакам, — не узнали

старого Касьяна!.. А еще казаки! Здоров ли Семен Михайлович? Ваш есаул Семен

Михайлович Дижка?.. Что же вы оглохли?

— Да это в самом деле дядько Касьян, — говорили казаки.

— А то ж какой черт? Нуте-ка поворачивайтесь; нет ли у вас табаку понюхать?

— Есть, — отвечал один, — да и напугал ты нас!

— Добрый табак, будто свечкою в носу палит, — говорил Касьян, — а ты, брате

часовой, просто дрянь, не стоишь десятой доли щепотки этого табаку; ей-богу, не

стоишь; смешно сказать, дремлет на часах над мушкетом, будто баба над пряжею, да

еще и стрелять не умеет: стрелял по мне в пяти шагах и тут повысил, только верх

шапки распорол пулею... На, посмотри мою шапку, коли не веришь.

Во время этого разговора прискакал из радута с несколькими казаками есаул.

— Что здесь за шум? — строго спросил есаул.

— Ничего, пане есаул, — отвечал один казак, — запорожец с той стороны, а часовой

обознался да и выстрелил.

— Добре сделал, хоть бы и не обознался; пускай нечистый не носит в такую пору;

что такой за казак? Зачем он?

— Не сердись, Семен Михайлович! Я человек вам знакомый: уже два раза в это лето

гостил у вас на радуте — разве не узнали Касьяна?

— Здорово, старик! Что же ты плаваешь по ночам, словно русалка?

— Хотелось попробовать, как стреляют гетманцы; да не бойко стреляют, в пяти

шагах промахнулись.

— Полно шутить.

— Сперва шутки, а там будет дело. Доставай-ка огниво да зажигай фигуру: крымцы

за рекою.

— Ты видел?

— Не только видел, и силы пробовал, и коня через них лишился. Засветишь огонь,

увидишь, как меня исцарапали, словно кошки... Насилу добрался до радута, чтоб

дать весть.

Есаул вырубил огня, положил трут в горсть сена, размахал его своими руками и,

когда сено вспыхнуло, поджег мочалку, привязанную к веревке, и потянул веревку

за другой конец: огненным снопом поднялась горящая мочалка кверху, толкаясь о

бочки, и, осыпая фигуру искрами, вошла в пустую бочку на самом верху фигуры; в

минуту верхняя бочка запылала, как из трубы, высоким столбом поднялось из нее

яркое пламя, и быстро загорелась вся фигура, великолепно отражаясь в темных

водах Днепра. Через несколько минут недалеко влево загорелась другая фигура,

вправо третья, за ней еще, и еще, и весь Днепр осветился зловещими огнями.

Стаями поднялись испуганные птицы с заливов и тростников, наполняя воздух

криками; стада диких коней, дремавшие у Днепра, шарахнулись в степь, пробуждая

далекую окрестность звонким топотом. Не один поселянин, застигнутый в лесу или в

поле на ночлеге страшными фигурами, торопливо спешил домой спасать старуху мать,

или молодую хозяйку, или малых детей от смерти или позорного плена татарского;

не одна мать, с ужасом посматривая на зловещий пожар, робко прижимала к груди

ребенка и босыми ногами, в одной сорочке, по жгучей крапиве, по колючему

терновнику — пробиралась в непроходимую чащу леса; не одна девушка со страхом

вспомнила о своей красоте, о своей молодости, трепеща сластолюбивого татарина...

В ночь, когда горели фигуры, покойно спал разве бесчувственно пьяный человек.

Выпив чарку водки из рук есаула, Касьян взял в ра-дуте доброго коня и поскакал в

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2