Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 14)

запорожец — родной брат ветру; я и к кошевому хожу, коли дело есть, не

спрашиваясь; я не баба, не приду болтать о соседках. Дело есть, нужное дело —

вот и все.

— Посмотрим, какое там дело! Посмотрим, Гадюко.

— Два дела есть у меня, — сказал Касьян. — Первое: вели скорее запирать ворота,

вооружай людей — татары идут...

— Где они там у дьявола?

— До сих пор, чай, уже грабят твой полк. Вчера ночью они должны перебраться

через Днепр.

— Не велика важность! — сказал полковник, вопросительно посмотрев на Гадюку. —

Не видали мы этой дряни ..

— Хорошо сказано, — отвечал Касьян, — так зачем же ты просил помощи у

запорожского товариства и зачем я, дурак, скакал сюда, почитай, от самой Сечи,

на переменных конях, по приказу кошевого Зборовского?

— А ты чего тут стоишь? — закричал полковник на часового — Ворона! Ступай на

двор и вели трубить тревогу.

Казак вышел.

— Ну, коли ты от Зборовского и знаешь наши нужды, то спасибо тебе за весть, хотя

она и не очень приятна. Да не оставляй нас, погости; при обороне города один,

говорят, запорожец в деле стоит десяти простых человек.

— Дело известное! — отвечал Касьян.— Теперь другое: кланяется тебе твоя дочь.

— Дочь? А она жива?

— Жива, и здорова, и...

— Ну, пойди сюда, обними меня, братику! Слава богу, что жива она, а о ее бабских

делах расскажешь после: теперь надобно Лубны спасать; слышишь, трубят тревогу!..

— Это по-нашему, по-запорожски, лыцарские речи, пане полковник!

— А ты как думал, брате?.. — самодовольно отвечал полковник. — И у нас души

запорожские!

И они вышли на широкий двор, где на возвышении стоял трубач и трубил тревогу;

народ стекался отовсюду на двор

Часто в Малороссии, проезжая степи весною, вы услышите пронзительный, отчаянный

вопль: Татары йдут! Осмотритесь — и никого не увидите, кроме двух-трех

мальчиков, пасущих скот, вовсе не похожих на татар, но в этом вопле так много

грусти, отчаянья, безнадежности, что он, верно, надолго останется у вас в

памяти. Это последние отголоски тяжких, страшных воплей, оглашавших некогда села

Малороссии, это крик, переданный от деда внуку, от отца или матери сыну; это

вопль, потерявший уже все свое значение, перешедший в игру, в детскую забавку,

но сохранивший в своей музыкальной стороне еще много правды; сердце ноет,

замирает, слушая его: это новая, красноречивая строка из истории бедной

стороны... Хотите знать, для чего кричат мальчики: «Татары йдут»?

Всем известно, что муравей насекомое общежительное и трудолюбивое, об этом даже

когда-то было напечатано в новейших российских прописях; известно также, что

многие, узнав из новейших российских прописей о трудолюбии муравья, остались

этим очень довольны и даже при случае говорят своим детям: «Будь трудолюбив, как

муравей, и тебе дадут бонбошку, а со временем сделаешься значительным

человеком», — а весьма немногие старались наблюдать жизнь этого умного

насекомого, хоть она, право, занимательнее, разнообразнее, поучительнее жизни

весьма многих... Как бы выразиться понежнее?.. Многих... очень вкусно обедающих

и просиживающих ночи за преферансом. Но не пугайтесь! Я не стану читать вам

лекции инсектологии: мне бы только очень хотелось, чтоб вы в тихое, прекрасное

весеннее утро посмотрели на муравейник, когда это маленькое царство покроется

белыми личинками (подушками, как говорят в Малороссии). Муравьи инстинктивно

чувствуют необходимость держать свои личинки, надежду на будущие силы муравей

ника, в сухости, и вот бережно выносят они из своих темных подземных коридоров

беленькие подушечки, рас кладывают их рядами против солнца и удаляются на

работы, оставя возле каждой подушечки двух часовых, ко торые тихо сидят, будто

неживые, сторожа свое со кровище, малейший шум, легкая тень от перелетного

облачка — и они тревожно хватаются за личинки. Деревенские мальчики знают эту

заботливость муравьев и, пася скот, иногда целый день, от скуки перебегают от

муравейника к другому и пугают комашек, для этого они подбегают к муравейнику,

наклоняются над ним и громко в один голос кричат:

Комашки, комашки,

Ховайте подушки —

Татари йдуть!

(Муравьи, прячьте личинки — татары идут )

Первые два стиха говорят каким то беглым речитативом, а третий поют громко,

пронзительно И, боже мой! Какая суматоха подымается в муравейнике от этого

крика, в секунду все черное поколение высыпает на ружу, караульные схватывают

личинки, шум, бегот ня — и личинок будто не бывало, только некоторые муравьи

бросаются из конца в конец муравейника, как бы стараясь узнать причину суматохи,

другие таскают соломинки и этими бревнами заваливают входы в свои подземелья.

Вог причина крика «татары йдут!», если вы когда-нибудь его услышите теперь на

степях Малороссии.

А в старину такое явление представляло почти каждое село от зловещего крика

татары, идут, и Лубны очень были похожи на перепуганный муравейник Весть о

близком набеге татар быстро разнеслась по городу кто чистил оружие, кто делал

патроны, кто натачивал саблю, кто сносил добро в церковь. А в церквах священники

в полном облачении служили молебны, толпы женщин, упав на колени на церковный

помост, громко молились и плакали, порою заходил туда казак, клал земной поклон,

ставил свечку перед образом спасителя и поспешно выходил заняться своими

работами. Гонцы скакали в окрестные села, из сел шли толпы народа защищать и

прятаться в крепость, шли женщины, неся на руках грудных детей, гнали скот,

громко шумел народ, бабы кричали, дети плакали, скот уныло ревел, бессмысленно

посматривая на незнакомые улицы и домы На Касьяна смотрел народ с каким то

особенным уважением, как на запорожца, да еще бывшего вчера в схватке с крымцами

Полковник на коне беспрестанно скакал по улицам, за ним Герцик и Касьян. На валу

зарядили пушки; поставили сторожевых, гармаши (пушкари) сидели на лафетах, к

воротам навезли бревен и камней, чтоб на ночь завалить их, на валу в особенных

земляные печах поставили котлы, наполнили их смолою и постным маслом, подложили

под них дров и сухого тростника, чтоб в случае нужды мигом вскипятить их и

обдавать с валу крымцев К вечеру все было готово; завалили ворота крепости,

разложили на валу сторожевые огни, и полковник, измученный дневными трудами,

пошел на минуту отдохнуть, приказав Герцику не спать до полуночи, а с полуночи

разбудить себя. Герцик увел Касьяна в свою комнату, хоть старую, мрачную и с

железными решетками, но ярко освещенную огнем, пылавшим в печке, там жарилась

баранина и в кувшине варилась вкусная варенуха.

Приятно было старому Касьяну отдохнуть, и понежиться, и поесть, и подкрепить

силы варенухой после тяжкой езды, добровольного поста, двух бессонных ночей и

двух дней, проведенных в тревоге.

Касьян хоть был запорожец и лет двадцать-тридцать назад проплясал бы еще и эту

ночь, однако лета взяли свое: после куска жирной баранины и нескольких чарок

теплой варенухи на него нашла лень, истома, рука в плече заболела, ноги стали

будто не свои, глаза поминутно слипались, и, наконец, он, склонясь на лавку,

захрапел молодецким сном.

V

«Бач, чортякэ! Бач, падлюка,

Як умудровався!

Се вже, бач, німецька штука!» —

Твардовський озвався.

Гулак-Артемовський

 

Зажурилася Хмельницького сідая голова,

Що при йому ні сотників, ні полковників нема.

Час приходить умирати,

Нікому поради дати.

Народная малороссийская дума

 

Рассветало. Проснулся Касьян, потянулся, зевнул и, посмотря на окно, проворчал:

«Стар стал Касьян! Незаметно проспал до утра». В разбитое окно, через решетку,

веяло утреннею свежестью; где-то недалеко слышен был шорох, будто от ходящего

человека. Касьян подошел к окну; за окном узкий дворик, огороженный высокой

стеной; на дворике никого не было, только воробей, сидя на ветке какого-то

сухого кустика, надувался, ерошил свои перья и встряхивался. За дверью опять

послышались шаги. Касьян бегло взглянул по комнате — нет его оружия; подошел к

двери — дверь заперта. Протяжно свистнул он и отошел.

— Штука! — ворчал Касьян, ходя по небольшой комнате.— Немецкая штука! Хитро,

чтоб ему первою галушкой подавиться! Да и нехорошо как! Не приведи господи,

нехорошо! Где это видно: зазвать гостя, упоить, отобрать оружие, да и запереть в

клетку? Нехорошо! Что, я им дрозд какой, что ли? Перепел, что ли? Зачем меня

держать в клетке?.. Дурень я, не догадался вчера, когда пришел в эту гадкую

тюрьму, разбить было немецкому казаку голову, приговаривая: «Не води угощать в

тюрьму вольного запорожца!» Так нет, поддался, старый дурак! Сам вошел, седой

баран, в загорожу. Недаром этот перевертень так подбивался, подъезжал ко мне,

словно парубок к смазливой девке, и о Чайковском расспрашивал, и о Марине, и пил

их здоровье, будто они ему родня какая!.. Не догадался, просто не догадался! Что

я ему за приятель? Правду говорят: коли человек больно тебя ни с того ни с сего

ласкает, берегись: или он обманул или обмануть хочет...

За дверью опять послышались шаги. Касьян подошел к двери и сильно ее дернул —

нет ответа, только снаружи загремел, застучал тяжелый замок.

— Эй, ты! Слушай, ты! Откликнись! Коли ходишь, так и говорить умеешь Кто там?

Молчание

— Ну, что ж ты не отвечаешь? — продолжал Касьян — Языка нет? Верно, не человек

ходит; это корова ходит.

— Врешь, не корова, а казак, — отвечал за дверью голос, обиженный неприличным

сравнением.

— Всилу-то отозвался! Скажи мне на милость, что за комедию со мною играют! Зачем

меня заперли сюда? Верно, боялись, чтоб я, в хмелю, не разорил вашего города? А?

Молчание.

— Да что же ты не говоришь? Отозвался было, как человек, — и замолчал, словно

рыба!

Молчание.

Касьян махнул рукою и начал ходить по комнате; подошел к окну, там опять только

воробей весело прыгал по сухим веточкам чахлого кустика и, поворачивая кверху

головку, отрывисто перекликался с товарищем, который отзывался где-то на кровле.

Касьян плюнул — воробей улетел, все стало тихо.

— Жидовская птица! — сказал Касьян, отходя к своей постели, сел и задумался.

Бог знает, что думал Касьян; но верно не очень веселое, потому что, мурлыкая

себе вполголоса, мало-помалу перешел в песню и запел известную в Малороссии

трогательную думу о побеге трех братьев из Азова:

Из города из Азова не велики туманы подымались:

Три казака родных брата из тяжелыя неволи убирались.

Двое конных, третий пеший вслед за братьями спешит;

По кореньям, по каменьям меньший брат босой бежит;

Ноги белые о камни посекает,

Кровью теплою следочки заливает,

Конных братьев догоняет

И словами промовляет:

«Станьте, братцы, быстрых коней попасите

И меня, меньшого, обождите».

.......................................................................

С первых стихов заметил Касьян, что невидимый голос за дверью подтягивает ему;

Касьян запел громче, начал выводить голосом трудные переходы — голос вторил ему

верно. Касьян не выдержал и, не кончив песни, закричал:

— Славно, брат! Ей-богу, славно! И голос у тебя хороший... Ты до конца знаешь

эту песню?

Голос умолк.

— Странлый человек! — продолжал Касьян.— Поет хорошо, а говорить не хочет.

— Говорить не хочет! — сказал сам себе казак вполголоса: — Рад бы говорить, да

когда не велено!

— А! Вот что! Говорить не ведено, так петь, верно, можно, коли поешь. Ну, пой

мне, я начну. И Касьян запел:

Ой на горе явор зелененький...

Скажи ты мне всю правду, казак молоденький:

За что меня невинного в тюрьму засадили?

Железным запором тюрьму затворили?

— Ну, что ж ты не поешь? — сказал Касьян.

Видно, часовому понравился разговор в новом вкусе: за дверью послышался тихий

смех, прерываемый словами: «Сказано запорожец! Вот притча!»; потом смех немного

успокоился, и часовой запел на тот же голос:

За что тебя посадили, я того не знаю;

Я так себе человек, моя хата скраю.

Касьян

Да какому ж я обязан собакину сыну,

Что не в поле, а в тюрьме, может быть, загину?

Казак

Ои, спит казак под горою; сабля сбоку

И мушкет, и конь пасется недалеко.

Пришли люди темной ночью полегоньку,

Обобрали казаченька потихоньку:

Так пан велел, старшой велел, говорили,

И казаченька в темницу затворили;

А темницу замком запер панский чура

На нем платье казацкое, а натура...

А натура не казачья, не..

 

— А в солому!.. Вишь как воет! — закричал за дверьми строгий голос. — Что ты, на

улицу вышел?.. На вечерницах?

— Мне говорить запрещали, а петь не запрещали, так я и пою со скуки.

— Молчи! Петь не запрещали!.. Разговорился; я тебя проучу... Он спит?.. Не

слышно?

— Нет, не спит, уже и пел песни.

— То-то, ты своими криками да воем хоть мертвого разбудишь... Не дал гостю

успокоиться...

После этого загремели замки, заскрипела дверь, и послышались шаги под окном

Касьяна; скоро он увидел между решеткою лицо Герцика.

— Здравствуй, дядюшка! Здравствуй старик! — говорил Герцик, улыбаясь.

Касьян молчал.

— Не сердись, храбрый запорожец, не сердись, лыцарь; не моя вина; видит бог, как

я люблю тебя; уже за одно то люблю, что ты дал пристанище моему бедному другу

Алексею! Что-то он теперь делает...

— Чего тебе хочется? Отвяжись от меня! — грубо сказал Касьян.

— Чего мне хочется? Ай, боже ж мой! Ничего мне не хочется; я всем доволен, по

милости полковника. Славный человек полковник, только хитрый, подозрительный.

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2