Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 15)

Целый день вчера все отведет меня в сторону да и говорит: «Боюсь я, Герцик,

этого запорожца; кто знает, может, он подослан крымцами, да им и ворота

отопрет». — «Бог с вами, пане мой! — говорил я. — Такой ли это человек; да он и

вашу дочку приберег у себя; да он и смотрит не так». — «Нет, — говорит

полковник, — мне не верится, чтоб и моя дочка была жива». И все такое

неподобное... даже хотел пытать тебя...

— Меня? — громко сказал Касьян. — Пытать запорожца?

— То-то и есть; а делать нечего: сила солому ломит!.. Всилу я упросил, чтоб тебя

посадили в тюрьму.

— Вот за это спасибо! Видно, что добрый человек.

— Именно добрый. Не пугайся, Касьян, тебе будет хорошо: ты будешь и сыт, и пьян;

а когда прогоним татар и полковник увидит, что ты прав, что у тебя нет с ними

ничего, вот мы и поедем все к тебе на зимовник. Полковник простит дочку; она

приедет сюда с мужем, и пойдут пиры да веселье! Ой, ой, ой! Что за пиры будут!..

Не скучай, Касьян! Не сердись на мене, я тебе добра желаю; да как выпустят, не

говори полковнику, что я был у тебя: он очень подозрительный человек, и мне худо

будет! Прощай, Касьян! Не сердись на меня, не скучай! — и есть, и пить принесут

тебе вволю, отдыхай после дороги.

— А моя сабля где?

— Сабля у полковника, висит на стенке под образами! В почете твоя сабля, добрая

сабля! Нельзя ли мне , пошалить твоею саблею с татарами? С лыцарскою саблей и

сам станешь словно лыцарь.

— И не думай!.. — закричал Касьян. — До сих пор верно служила моя сабля,

крестила головы неверных, не выкрошивалась; не притуплялась; до сих пор чужая

рука не трогала ее — и не тронет; умру — завещаю положить ее в гроб со мною. Ты,

может быть, и добрый человек; бог тебя знает, что у тебя на уме, только не

трогай моей сабли, не обижай старика, да еще заключенного, не ссорься со мною.

— Сохрани меня боже, боже меня сохрани! — говорил уходя Герцик. — Прощай,

дядюшка, не сердись; я полковнику передам твою волю: добрый казак любит саблю,

как жену, больше жены, сто раз больше, тысячу раз... сто тысяч...

А между тем, при первых лучах солнца сторожевые казаки с крепостного вала

приметили вдали большие клубы пыли, и вскоре показались на степи легкие отряды

татар. Вооруженные казаки высыпали на вал; гармаши (пушкари) стали у пушек;

известные, опытные стрелки, зарядив гаковницы (длинные крепостные ружья), навели

их в поле и, припав за щитками, выжидали неприятеля. Татары наездничали,

гарцовали, подскакивали к крепости, изредка пуская стрелы, которые, не долетая к

цели, вонзались в землю. Казаки не стреляли. Несколько раз казаки просились у

полковника из крепости погулять за валом и переведаться с татарами; но полковник

угрюмо отвечал им: «Не пора!» или «Не спешите прежде отца в пекло (ад)» — и с

нетерпением поглядывал на север. Еще вчера, сейчас по приезде Касьяна, полковник

Иван послал гонца к полковнику прилуцкому просить помощи и приказ пирятинской

сотне немедля явиться под Лубны: гонец не являлся, помощи не было, пирятинцы не

шли. Татарские наездники стали смелее, начали ближе подъезжать к валу; но

грянула с крепости гаковница, другая, третья, и они рассеялись, оставя на месте

двух человек да коня; один лежал ничком, будто спал; другой, лежа кверху лицом,

махал руками почти до полудня, словно ветряная мельница, а раненый конь все

силился подняться, становился на передние ноги и, сидя на задних, как собака,

судорожно вытягивал длинную шею, глядя на крепость, так что страшно было

смотреть на него; потом, шатаясь, падал и опять становился на передние ноги...

Настал полдень тихий, знойный. Татары, выехав из-под выстрелов крепостных

орудий, стояли густыми толпами; над чистым полем плавал в небе большой коршун;

распустив широкие крылья, вытянув ноги, вооруженные острыми когтями, медленно

спускался он на трупы и, торопливо откидываясь в сторону, будто нехотя подымался

кверху, когда раненый татарин быстро взмахивал руками. По полю труском бежала

какая-то пестрая собака, опустив хвост, повеся голову и длинный высунутый язык;

усталая, остановилась она перед трупами, кругом понюхала поле, завыла и, поджав

хвост, бросилась бежать со всех ног. Полковник, отирая потные глаза, посмотривал

на север — на севере никого не было — только чистая степь, раскаленная

полуденным солнцем, да по степи, словно бегущие стада белых овец, мелькал порою

жаркий пар на далеком горизонте.

Герцик советовал полковнику сделать вылазку; полковник не соглашался, ожидая

скорой помощи.

— На что вам, к чему вам помощь, когда вы сами великий лыцарь? — говорил Герцик.

— Придет помощь, вы разобьете татар и все скажут: не сам разбил полковник Иван,

люди помогли, еще, пожалуй, запоют песню, бабскую песню:

Ой не сама пряла —

Кума помогала;

Дала куме миску пшена

И два куска сала...

Бабская песня, а запоют ее на ваш счет — и вам будет совестно, и придраться

будет не за что.

— А хотел бы я послушать, кто запоет?

— Язык без костей! Любая баба запоет — что вы ей скажете! Эту песню давно поют,

не стать вам, пане, запрещать ее! Запретите, еще хуже, неподобное скажут про

вас, про храброго лыцаря; и в Прилуках, и в Миргороде будут петь песню, коли в

нашем полку побоятся... Я вас люблю, пане мой, очень люблю . вот откуда берутся

слова мои.

— Знаю, друже мой, знаю, братику Герцик, спасибо тебе; даст бог утихнет жар, я с

ними переведаюсь, я докажу, что сам побью эту погань, без прилуцких дегтярей...

хоть осторожность не мешает... А что запорожец?

— Сидит под караулом.

— И слава богу! Ты надоумил меня припрятать эту старую лисицу. Спасибо, брате,

мне и в голову не пришло сначала, что это шпиг (лазутчик) от татар, наделали бы

кисло во рту, если б оставили его на воле...

— Известно! Вы сами, пане, прежде об этом думали, да не хотели обижать лыцаря;

вы сейчас и приказали, что думали...

— Экая голова у тебя, Герцик! — сказал самодовольный полковник. — Мысли мои даже

знает...

— Я дрянь против вас, пане мой, а господь умудряет слепцов... И какую историю

выдумал этот старик: будто покойница Марина — царство ей небесное — воскресла.

— Чудно и мне показалось это, да долг лыцарский не велел расспрашивать о бабе...

А что, если она жива?

— О, боже ж мой! разве, пане, мертвые воскресают? Сам видел, как она взошла на

подмостки, сам видел .. да я уже говорил вам.. всилу ушел из Сечи, и меня

казнили б, если б нашли, так разлютовались эти неверы!

— Не говори так, Герцик, — грустно сказал полковник, — они христианские лыцари,

а хитры бывают и люты, словно волки... Не думал я пережить моей Марины; не

сдержал слова покойнице жене..

— Что с воза упало, то пропало, пане мой. Что ж, если б и осталась в живых

Марина?

— Видит бог, я бы отдал ее за Алексея. Я и тогда хотел это сделать . да . бог

его знает... как... Ну, да что говорить об этом! Выспрашивал ты вчера запорожца

о моей дочке?

— Целый вечер . Да врет небылицы, старая лиса! Так, говорит, пришли, да и живут

у меня — видимо путается в речах; он, живя на зимовнике, верно, не знал того,

что вы знаете из письма кошевого и моих слов.. а выдумал сказку, для большего

почету думал, что вы баба — оттого, что они всех нас, гетманцев, считают бабами

— и расплачетесь при весточке о дочке и дадите ему волю делать что захочет для

крымцев. Верно, получил от хана не один дукат...

— Так, так! Постой, собака! Управлюсь я с татарами, я научу его, как шутить с

полковником Иваном. Что же он теперь? Ты его видел сегодня?

— Видел. Сильно загрустил, бьется об решетки, даже плачет...

— Пускай плачет, пускай плачет, от злости плачет! Понюхал пирога, да не удалось

попробовать... А не худо бы и нам перекусить, Герцик.

Начало вечереть. Татары небольшими кучками стали разъезжать по полю перед

крепостью; одна из них, побольше, подъехала довольно близко и окружила трупы

товарищей; некоторые слезли с коней; казалось, хотели поднять и увезти мертвые

тела. Гармаш прилег к пушке, приложил фитиль — и с крепостного вала грянул

выстрел: ядро попало прямо в кучу; как живое серебро, разбрызнулись татары в

стороны, оставя на месте еще нескольких товарищей и две длинные пики, воткнутые

в землю, на пиках торчали только что отрубленные казачьи головы; кровь струилась

по длинным древкам; вечерний ветерок покачивал их. в стороны и веял черными

чубами...

— На коней, хлопцы! — сказал полковник, заскрежетав от злости зубами. — Вот я

им! А где Гадюка?

— Готовит ужин для пана, — отвечал Герцик, — да позвольте, я поеду за вами. На

что вам Гадюка? Ждать долго...

— Пожалуй! Что это у тебя за перышко на шапке?

— Заговор (талисман) от иули и стрелы и всякого оружия, — отвечал Герцик,

выезжая рядом с полковником из крепостных ворот.

Быстро понеслись казаки врассыпную на крымцев, и в минуту по всему полю

завязалась жаркая схватка. Человек десять татар скакали прямо на полковника.

Полковник с Герциком скакал на них. Шагах в двадцати от крымцев полковник

выхватил из кобуры пистолет, спустил курок — вспышка; другой пистолет тоже не

выстрелил; брося и этот на землю, полковник поднял руку, вооруженную тяжелою

кривою саблей, сверкавшею в воздухе, как светлый рог молодого месяца, но в ту

минуту две стрелы впились ему в грудь; полковник зашатался на седле, опустил

поднятую саблю, а татары, схватя за поводье его лошадь и лошадь Герцика,

поскакали в степь. Казаки бросились выручать своего начальника; но их было мало,

а крымцы прибавлялись с каждою минутой, били казаков и теснили к крепости. Вдруг

страшный вопль огласил поле: из крепости скакал чудный воин, на неоседланной и

невзнузданяой дикой лошади; быстро летел он, схватя ее за гриву и поворачивая

жилистою рукою во все стороны, словно поводами; голова без шапки, нестриженая,

небритая, нечесаная, ноги обнажены до колен, руки до локтей, в правой руке

поднят тяжелый топор.

— Где вы дели, собаки, моего пана? — страшно кричал он, ринувшись в толпу татар.

— Пане мой, пане мой! Здесь я, здесь Гадюка! — кричал он, быстро опуская направо

и налево тяжелый топор, от которого, как снопы от бури, валились татары. Отбив

раненого полковника, Гадюка перебросил его поперек коня и помчался в крепость;

но вслед за ним поскакали и Герцик и казаки, теснимые со всех сторон множеством

крымцев. Уже были они у крепостных ворот, неся на плечах своих неприятеля, как с

гиком ударила вбок пирятинская сотня; крымцы испугались засады, сробели свежего

войска и, преследуемые в свою очередь казаками, ускакали в степь, присоединяясь

к своим обозам. Пирятинцы, распустив сотенные значки, вошли в крепость,

приветствуемые народом. Вместо раненого полковника, принял над крепостью

начальство пирятинский сотник.

Настала ночь. На далекой степи, словно звездочки, засветились сторожевые огоньки

татар; на крепостном валу казаки удвоили стражу.

В своей опочивальне, на широкой кровати, покрытой до полу азиатским ковром,

лежал полковник Иван, сильно страдая от ран.

Казак-знахарь (лекарь) осмотрел раны, перевязал их и покачал головою.

— Что? — спросил слабым голосом полковник.

— Ничего, пане полковник! — отвечал знахарь.

— Нет надежды? А?

— Богу все возможно...

— Оставь это... я не баба. А по-твоему как?.. Что?..

— По-моему, плохо.

Полковник покачал головою и тихо спросил:

— А Гадюка где?

— Лежит раненый,— отвечал Герцик,

— Худо! Останься со мною, Герцик;. а вы все... Тут полковник махнул рукою — все

вышли. Герцик запер дверь и подошел к полковнику.

— Слушай, Герцик, — говорил полковник, — расспроси этого запорожца о моей

Марине... мне.. мне все кажется, что жива она... Казаки не поймут меня,

подумают, я без характера... а ты любишь меня, слушай: если это правда... если

она... — И полковник начал шепотом говорить Герцику.

Наклонясь над полковником, Герцик долго слушал, вперив свои быстрые очи на

умиравшего, и страшно улыбнулся. Когда умолк полковник, он с дикою радостью

прошелся по комнате, подошел к кровати, наклонился к лицу полковника,

внимательно прислушивался и сказал: «Хорошо, пане, вам неприятен свет, я вас

поворочу к стенке». Потом поворотил полковника лицом к стене, покрыл его синим

походным плащом и, отойдя на середину комнаты, кашлянул и сказал довольно

громко:

— Теперь хорошо, пане? А?

— Хорошо, — ответил полковник слабым шепотом.

— Хорошо, хорошо! — сказал Герцик. — Теперь я пойду исполню вашу волю, пане мой

— слышите?

— Слышу.

Герцик вышел.

— А что? А что? — спрашивали Герцика старшины, бывшие в другой комнате.

— Ангельская душа! — отвечал Герцик со слезами на глазах — Он чует свой близкий

конец и обо всех помнит.

— Неужели?

— Да; говорит, если я умру, Герцик, скажи, чтоб отдали пирятинскому сотнику

моего черкесского коня Сивку..

— Добрый конь! — говорили старшины.

— Мне с ним и не управиться! — сказал сотник.

— А хорунжему Подметке, — продолжал Герцик, — мое старое ружье.

— Знает, что я охотник: добрая душа!

— Есаулу Нелейводу-Присядковскому — серебряную чарку.

— Упьюсь из этой чарки, — сказал Нелейвода-Присядковский, — ей-богу упьюсь!

— Есаулам Гопаку и Тропаку по паре красных сапогов с серебряными подковами...

— Спасибо, спасибо! — говорили Гопак и Тропак, — спасибо, дай бог ему ..

— Здоровья? — лукаво спросил Герцик. — Что ж вы не кончаете?

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2