Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 16)

— Известно, здоровья! — торопливо отвечали есаулы. — Мы от горя не договорили.

Бог с ними и с подарками, лишь бы здоров был наш добрый начальник!

— Да, да, правда! Добрый начальник! Хороший человек! Дай бог ему всего, что мы

ему желаем, — повторили хором остальные. — А тебе что, Герцик?

— Пока ничего; разве что вам скажет; велел вас позвать. А ты, Потап, — сказал

Герцик, обращаясь к часовому, — сходи сейчас в тюрьму, узнай о здоровье

запорожца Касьяна: полковник, мол, велел; а оттуда забеги к священнику, попроси

его сюда с дарами: полковник, мол, просит. Слышишь?

— Слышу, — отвечал казак, выходя за двери.

— Христианская душа! Благословенная душа! — тихо говорили старшины, входя в

полковничью опочивальню.

— Оно? — шепотом спросил Подметка, указывая глазами и бровями на ружье, висевшее

над кроватью полковника.

Герцик утвердительно кивнул головою.

Полковник лежал, оборотясь лицом к стене, и тяжело вздохнул, когда вошли

старшины и стали почтительно у двери.

— Старшины пришли, — сказал вполголоса Герцик, наклоняясь к полковнику.

— Добре! — тихо отвечал полковник и что-то начал говорить вполголоса

— Полковник, уезжая на сражение сегодня, написал свою волю и запечатал ее

войсковой печатью, а теперь просит на случай чего-нибудь нехорошего, чего боже

сохрани, — говорил Герцик, — просит всех старшин взять эту волю и исполнить ее

на случай смерти пана полковника.

— Рады стараться, — отвечали в один голос старшины, низко кланяясь.

— Спасибо! — шепотом отвечал полковник, все еще отворотясь спиною к своим

подчиненным.

— Где же бумага, пане мой любезный? — спросил Герцик.

— За образами... Ох!..

— Поищите, пане сотник, — сказал Герцик. Сотник приблизился к образам, ударил

земной поклон и, перекрестясь, вынул из-за образа пакет, запечатанный

полковничьего печатью. Герцик взял из рук сотника пакет, подошел к полковнику и

спросил, поднеся бумагу к самому лицу полковника:

— Это твоя воля, пане?

— Она .. ох... душно!..

— Душно, пане? Не открыть ли окна?

— Добре..

Гопак и Тропак бросились и открыли окно, говоря: — Уже мы, пане полковник,

открыли.

— Добре... — и полковник опять начал тихо говорить; Герцик, наклонясь, слушал

его со вниманием и потом сказал старшинам:

— Полковник хочет успокоиться и наедине помолиться богу о грехах. Выйдем, паны.

— Какие у него грехи? Чистая душа! Добрая душа! — говорили старшины, выходя из

комнаты; впереди шел, важно неся запечатанный пакет, пирятинский сотник, гордясь

доверенностью полковника.

Через четверть часа явился священник, вошел в опочивальню и опять возвратился,

говоря:

— Молитесь, братья! Он умер!

— Умер?! — вскричали старшины.

— Умер! — сказал священник. — Умер нераскаянный! В грехах умер человек!

Молитесь...

— Царство ему небесное! — крестясь, печально говорили все присутствовавшие. Но,

бог знает, почему, присмотрясь хорошенько, можно было заметить, что на всех

печальных лицах, не исключая даже Герцика, мелькала какая-то скрытая радость.

— Добрый был пан! — сказал Герцик.

— Добрый был начальник, — прибавил сотник.

— Правда, правда, — почти радостно подтвердили все.

— А какой-то будет новый?.. — заметил один есаул.

— Бог знает; что бог даст, то и будет, — говорили старшины. И на этот раз их

лица действительно омрачило горькое раздумье.

Чудна игра физиономии человека, невольно подумаешь иногда. Душа — словно вода:

никогда не бывает спокойна — вечно меняется ..

VI

Прийшов ні за чим, пішов ні з чим,

Шкода й питать, тільки ноги болять.

Малор. народная поговорка

В полночь протяжный звон соборного колокола известил лубенцев о смерти их

полковника; другие колокольни отвечали этому звону, и скоро весь город загремел

колоколами; народ проснулся и толпами всю ночь до самого света приходил смотреть

на усопшего полковника, который лежал среди комнаты на длинном дубовом столе,

одетый в богатую парчевую одежду; кругом стола в тяжелых подсвечниках горели

свечи; в головах икона и над нею сложенные крестообразно пернач и булава. Входя

в комнату, казаки крестились, молясь о душе усопшего, а выходя на двор, громко

проклинали крымцев, собирая охотников сделать вылазку на рассвете и дорого

отплатить неверным за своего полковника; но вылазка не состоялась, к великой

печали охотников.

Крымцы знали через своих лазутчиков, что в миргородский полк посланы гонцы за

помощью, и, услыша в городе колокольный звон и тревогу, вообразили, что идет

отдаленная помощь, и, вообще любя более нечаянные набеги и разбой, нежели

правильную войну и сражение, ночью убрались потихоньку, оставя зажженные

сторожевые огни: так все думали в Лубнах — а может быть, были и другие причины.

На рассвете казаки с валу не заметили крымцев, послали разъезды — разъезды

никого не нашли, будто неверные провалились сквозь землю, будто их свеяло,

унесло ветром.

Целую ночь не спал Касьян, думая о причине необыкновенного звона, и расспрашивал

часового и соблазнял его пением; часовой, к великой досаде Касьяна, упорно

молчал. Утром загремели замки, завизжали на ржавых петлях двери, и в тюрьму

вошел Герцик.

— Поздравляю тебя, друг мой Касьян, поздравляю! — весело говорил Герцик, обнимая

Касьяна.

— С чем? Не собрались ли повесить меня?.. — угрюмо спросил Касьян, отталкивая

Герцика.

— Боже мой! Что за человек! Настоящий воин, настоящий запорожец! Характерный

человек! Крымцы ушли; теперь ты свободен.

— Молодцы! Ай да гетманцы! Вы их прогнали?

— Да, мы их порядочно поколотили вчера, а они ночью и ушли; верно, испугались

колоколов: думали, мы что недоброе против их замышляем.

— Вот оно что! Есть чем хвастать. Так вы звоном прогоняли татар, словно налетную

саранчу? Бабы!

— Нет, Касьян, мы звонили по другой причине; разве ты не знаешь нашей печали?

— Откуда бы я знал?

— Ты не знаешь! О боже мой! Плачь, Касьян! Полковник умер! Крымцы его убили...

— Вот оно что?.. Царство ему небесное, а плакать мне не о чем.

— Как хочешь, Касьян; это твое дело; ты умный человек. Пойдем же на раду; вот

твое оружие: я приберег его из любви к тебе; пойдем на раду, уже собралась она.

Один бог знает, я так полюбил тебя, Касьян!

— Что мне делать на вашей раде?

— Там все старшины, да запорожец сам не простой человек: и между старшинами тебе

дадут почет; там будут читать последнюю волю полковника: может, он что такое и о

дочке написал, и о моем приятеле Алексее. Пойдем; тебе не худо знать: поедешь,

им передашь радость.

— Это дело; пожалуй, пойдем.

Собралась рада. Сотник и старшины присягнули, что перед смертью полковник вручил

им это самое завещание и просил исполнить последнюю свою волю; после этого

священник распечатал и громко прочел завещание:

«Во имя отца и сына и святого духа, аминь. Я, не имея родных, в случае моей

смерти, завещаю в лубенскую соборную церковь сто червонных, да в пирятинскую

замковскую пятьдесят, а остальное все мое имение движимое и недвижимое отдаю в

вечность и бесповоротность приемышу моему Герцику за его полезные моей особе

службы, с тем чтобы он кормил до смерти Гадюку и наливал для него ежегодно бочку

наливки из слив, купленных по вольным ценам в местечке Чернухах.

Року NN

Славного войска Запорожского полка лубенского полковник месяца и числа NN Иван

NN...»

Священник сложил бумагу и поклонился Герцику; все старшины тоже стали ему

кланяться и поздравлять с наследством; даже самые злые недоброжелатели Герцика

приятно разглаживали усы и осклаблялись перед ним.

— А о коне ничего не сказано? — спросил сотник.

— И о ружье? . И о сапогах?.. — говорили старшины.

— Что сказано, то свято, — смирно отвечал Герцик, — я не отопрусь; сказал

покойник — берите; хоть оно и мне принадлежит, а берите, я не хочу перечить.

— Честный человек этот Герцик! — говорили старшины между собою

— Нет! — сказал Герцик твердым голосом. — Не хочу я наследства. У полковника

осталась дочь: она наследница; вот вам честный запорожец; он приехал с поклоном

от нее; ей следует, а не мне...

— Нет, нет! — закричали сотник и старшины. — Имени ее нет в духовной, он ее

изрекся: она ушла от него...

— Может быть, покойный не знал, жива ли она, — заметил Герцик.

— Вот дурень! — ворчал, обратясь к товарищам, сотник, которому, как видно, очень

хотелось сивого коня.

— Говорил ты, добрый человек, покойному полковнику, что его дочь жива, и точно

это правда? — спросил Касьяна священник.

— Говорил, сейчас как приехал говорил полковнику; а его дочка и теперь у меня

живет на зимовнике...

— А это завещание писано вчера, — сказал священник, — значит, он с умыслом

умолчал о дочери, хоть и знал, что жива она; значит, он устранил ее от последней

своей воли, и ты, Герцик, не смеешь отказываться от исполнения воли умирающего,

должен принять все его земные блага и стараться о приобретении таковых же на

небе.

— Не смею вам перечить, — отвечал Герцик, смиренно кланяясь.

Старшины получили подарки, назначенные им по словесному приказанию полковника.

Полковника похоронили при громе пушек, звуке труб и мелкого ружейного огня, и к

вечеру вся знать пировала у нового своего товарища по богатству, у Герцика. За

ужином сперва пили печальные кубки за упокой души покойного и пели вечную

память, потом начали пить здоровье Герцика, потом сотника и старшин, закричали

«ура», запели многие лета и перед светом разошлись очень довольные собою.

Когда разошлись гости, Герцик пришел в полковничью опочивальню — она теперь

сделалась его комнатою, — весело прошел по ней несколько раз, потирая руки,

странно улыбаясь, и сел на кровать, на которой в прошлую ночь лежал умиравший

полковник. Герцик задумался и вдруг вздрогнул, быстро вскочил на ноги и; подняв

ковер, тревожно посмотрел под кровать: там ничего не было. «Дурак!» — прошептал

Герцик, сел и опять задумался Лицо его сделалось страшно, болезненная дрожь

пробегала по нем, порою губы его судорожно искривлялись — бог ведает, от злой

улыбки или тяжкой боли сердечного страдания.

Уже было утро, а Герцик все еще сидел на кровати, задумчивый, печальный, спустя

голову на руки, упертые в колени, и только тогда поднял ее, когда скрипнула

дверь и на пороге показался Касьян. Видно было по одежде, что запорожец

собирается в дорогу.

— Ты, Касьян? — спросил Герцик.

— Уже не кто другой, — отвечал запорожец, — прощай; я сейчас еду.

— Куда?

— К себе на зимовник. Тут мне нечего делать.

— Погоди, Касьян; погуляй с нами.

— Спасибо. Не весело мне, да и тебе, как видно, не очень весело.

— Правда твоя, Касьян; сейчас видно умного человека: не весело мне, я лишился

благодетеля, а тут еще покойник обидел бедную свою дочку: видит бог, Касьян, как

мне жаль ее и ее мужа! Ты сам слышал, как я отказывался.... что ж делать; рада

присудила: нельзя, говорят, переменить завещания: воля покойника, говорят,

свята.

— Не солгу, слышал.

— Ну, вот видишь, сам не знаю, чего б я не дал, чтоб переменить это.. Видит бог,

Касьян, я добрый человек; мне Алексей Чайковский большой приятель, вот посмотри

кинжал — это его подарок; скажи ему, что висит у меня, видишь, где? На почетном

месте. А Марина всегда была такая ласковая, всегда меня отпрашивала, как,

бывало, покойник — чтоб над ним земля пером лежала — захочет меня, бывало,

потузить   за что-нибудь...

— Спасибо и за доброе слово. Прощай.

— Нет, погоди, Касьян; скажи Марине, что я всегда буду ее помнить и все имение

полковника буду считать ее имением; я буду просто ее арендарь; все ей доставлю,

пусть ни в чем не нуждается, ест и пьет из серебра, ходит в бархате, слышишь?..

— Слышу

— А на первый раз возьми вот этот мешок дукатов. Кланяйся от меня, и ее мужу

кланяйся, скажи, что я с ним скоро увижусь... Вот только управлюсь с делами,

сейчас приеду к вам на зимовник. Погуляем вместе, забудем горе..

— Из хороших уст хорошее и слово, — отвечал Касьян, укладывая мешок в карман

бесконечных своих шаровар.

— Теперь прощай, братику, прощай, Касьян; веришь ли, я и тебя люблю не меньше

Алексея, что для него, то и для тебя готов сделать. А как же мне найти твой

зимовник?

Касьян рассказал дорогу, поклонился и вышел. Скоро вздохнул он свободно на

широкой родной степи. Ветер веял, трава шумела, добрый конь скакал; Касьян пел

песню, подъезжая к своему зимовнику.

VII

«Он полети, галко,

Де мій рідний батько —

Нехай мене одвідає, коли мене жалко».

Летить галка, кряче,

А дівчина плаче:

«Нема в мене рідненького!

Тільки ти, козаче!»

Мало'российская народная песня

 

Гости пьют и едят,

Речи гуторят,

Про хлеба, про покос,

Про старинушку.

А Кольцов

— Что вам сказать, мои дети? — говорил Касьян Чайковскому и жене его, сидя за

столом в своем зимовнике. — На гетманщине, как я заметил, так все перепуталось,

перемешалось, словно волоса в войлоке: порядку нет; одно только мне чудно, хоть

и верно, что Герцик смотрит великим мошенником: так и просится на веревку, а

делает хорошо, ей-богу, хорошо; что ни говори, у него душа лучше рожи.

— Ты, батьку, чудно говоришь, говоришь обиняками; тут что-то есть.

— Ничего нет.

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2