Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 18)

— Можно, лишь бы угодно было богу. Я, кажется, где-то видела тебя? Не ворожила я

тебе когда-нибудь?

— Нет, бабушка, никогда не ворожила, в первый раз тебя вижу.

— Ну хорошо, идите себе, вынесите и светло.

Все вышли в другую комнату, скоро послышалась заговорка цыганки.

«Помолюся господу богу и всем святым его! Десь-не-десь на Лукоморье стоит яблоня

сухая, на тую яблоню муха налетае, лист обвивае, черва нападае, корень источае,

яблоню сгубляе... И на человека раба божьего есть напасть злая, болести, и

хворобы, и всякие наробы, и гады заклятые; ты у меня, подтинница, веретинница,

не крутись, не вертись, я тебя знаю, от сестер различаю, есть веретинница

луговая, лесовая, гноевая, земляная и веретинница водяная. Я тебя словом сильным

изгоняю, заклинаю, убирайся к сестрам-посестричкам, малым невеличким, где топор

не стучит, где люди не ходят, где коровы не бродят, куда петушиный голос не

залетает; не палить, не сушить тебе белого лица, желтые кости, гарячия крови

раба божия!.. Тьху! Сгинь!.. Сгинь, говорю!»

Три раза прочитала цыганка заговорку и вышла в другую комнату, где на нее с

благоговением смотрели Касьян и Чайковский с женою.

— А что? — спросил Чайковский

— Трудная змея, не простая змея! Да и запустили рану; много времени прошло..

Посмотрим, что будет.

Через несколько времени пошли к больному. Рука была все в одном состоянии.

— Каково тебе? — спросил Касьян.

— Немного стало будто легче.

— Худая примета! — сказала цыганка. — После этой заговорки должно быть немного

труднее: яд испугается и начнет метаться, а то он спокоен, злая змея укусила

тебя!.. Опасно, очень опасно, заговор не берет, надо лечить, вот приложим на

рану этот корень: он последнее средство.

Цыганка достала из кармана своей юбки корешок темного цвета, разрезала его,

помочила водою, приложила на рану и крепко обвязала кругом тряпкою.

— Это поможет? — спросил Чайковский.

— Поможет. Какая бы ни была змея, от всякой поможет, разве укусит змеиха, у

которой убили детей, от этой ничто не поможет, ничто не спасет, — говорила

цыганка, странно улыбаясь.

Не успела цыганка докончить своих речей, как Герцик страшно застонал, заметался

на постели.

— А что? — спросила цыганка

— Жжет, словно огнем; жилы тянет...

— Ага! Испугался яд. Терпи казак, атаман будешь.

Но Герцику невмочь было терпеть- он метался, кричал, ревел нечеловеческим

голосом и сорвал перевязку. С ужасом все увидели страшную перемену: рука

посинела, опухоль быстро подвигалась к шее, укушенный палец почернел.

— Жаль мне тебя, добрый казак! — говорила цыганка, смотря прямо в глаза Герцика

— Ты умрешь, непременно умрешь, никакие силы не спасут тебя, и умрешь скоро;

опухоль охватит горло и задушит. Пошли за попом, приготовься к смерти, тебя

укусила змеиха, у которой отняли детей, яд ее неизлечим... неизлечим ее яд...

Слышишь?.. Не увидишь ты более солнца, в эту ночь закроются навеки глаза твои.

И, страшно улыбаясь, глядела она в очи Герцику, будто с наслаждением читая в них

всю глубину мучений безнадежного отчаяния.

— Отойди от меня, — простонал Герцик. Цыганка тихо вышла из комнаты, из другой и

скрылась.

«Чужая беда — людям смех», — говорит народная поговорка и, к несчастью, она, как

и все поговорки, очень справедлива. В природе человека есть много зла, все

четвероногое и четверорукое, говоря в смысле животном, отдавая преимущество

своему двурукому собрату в уме и способностях, должны уступить ему и в

жестокости. Стоит сравнить дикого, который с радостным смехом и неистовыми

прыжками режет на части живого человека и с наслаждением ест его еще трепещущее

тело, стоит сравнить с христианином, который любит и врагов своих, чтоб

убедиться в святости и божественности религии и великой силе воли человека

духовного, так победившего, уничтожившего животного человека.. Но есть люди,

даже в образованном обществе, люди-ненавистники, странные натуры, которым

несчастье ближнего доставляет душевное наслажденье; они без всякой видимой

причины готовы делать зло, где только можно, готовы повредить вам не из желания

поважничать, не из корыстолюбия, не из личных отношений — нет, а просто

безотчетно, для собственного своего удовольствия готовы замарать ваше доброе

имя, уничтожить вашу службу, испортить всю вашу будущность, чтоб после в тишине

кабинета сказать самому себе самодовольно: «А! Он страдает! Он терпит. Это мое

дело!» Но если человеком овладеет страсть, особливо мщение, тогда тигры и

гремучие змеи перед ним — кроткие барашки; он способен удивить самое

воображение.

Старая цыганка вышла из хаты и, пойдя к окну, села на корточках на завалине,

смотря с наслажденьем в окно на муки умиравшего Герцика. По временам улыбалась

она, тихо смеялась, закрывая рукою рот, и шептала: «Это яд змеихи, у которой

отняли детей. А что? Любо? Тянет жилы твои? Ломит кости? Палит, сушит казацкую

поганую кровь?.. Не помню, где я его видела, как он ушел от моих рук; еще ни

один не уходил... ни один...»

— Ох! Тяжело! — стонал Герцик. — Жарко, душно! Дайте воды... умру я. Неужели нет

никакого спасения?.. — И он страшно озирался, медленно поводя уродливою больною

рукою, а здоровою рвал на себе волосы...

Касьян и Чайковский печально стояли у постели больного. Марина подала ему ковш

холодной воды. Слезы струились по лицу Марины и падали в ковш.

— И ты плачешь обо мне, Марина?.. О, боже мой!.. Недаром я умираю... Дай воду.

У! Как свежа она!.. Легче, право, легче... Марина! Для меня принесла воду,

Марина?

— Для тебя, Герцик.

— Для меня! Как бы хотелось мне заплакать!.. Да слезы высохли, искры сыплются из

глаз вместо слез. Что, Касьян, умру я? Скажи правду?

— Пошлю я за священником, Герцик: опухоль у самого горла; знахарка правду

сказала.

— Чертова колдунья! Она извела меня со света. Как приложила корешок, будто огня

в меня налила. Ох!.. Дайте мне ее, я задушу ее одною рукой!

— Полно, Герцик, гневить бога нехорошими речами! — сказал Чайковский — Бог все

знает, все видит, сам накажет грешника! Лучше подумай о покаянии... Время

дорого; ты не баба, приготовься..

— А я пошлю за попом, — прибавил Касьян.

— Нет, — закричал Герцик, — я не могу видеть попа. Правду сказал ты: бог накажет

грешника . накажет!.. Я вам исповедаю грехи свои: перестанет Марина плакать обо

мне, вы отступите от меня... Я грешник, страшный грешник... Позовите сюда моих

казаков, позовите своих людей, пускай все слушают. Ох! Воды, воды!..

Полная светлица набралась народа. Все окружили Герцикову постель и молча стали.

Герцик посмотрел кругом, закрыл глаза левою рукою, как бы собираясь с мыслями,

спросил воды и начал исповедь:

— Не гляди на меня, Марина, такими кроткими глазами; я не стою этого; я причина

всех ваших бед, я привел полковника на остров, потому что я любил тебя; мне было

завидно, что ты любишь другого.. Много бессонных ночей провел я, думая о тебе,

проклиная свое рождение. Ты знаешь, кто я был, а ты была дочь моего полковника;

я был раб твоего отца и твой; мне было любо унижаться перед тобою, и ни одного

взгляда, ни одного привета от тебя не было мне.. Я проклинал твой образ, когда

он являлся мне во сне, и любил тебя еще более. Мог ли я терпеть любовь твою к

Алексею?.. А у меня глаз очень зорок: я все видел и поклялся извести Алексея,

сделаться богатым и во что бы то ни стало быть твоим мужем. Мне стало жить

веселее, у меня была цель, для чего жил я... Жарко .. Воды!

Марина подала ему воды.

— Добрая душа! Как бы мне хотелось теперь заплакать!.. Вышло не так, как я

думал. Алексей ушел, ты ушла, никто и следа вашего не знал... Я овладел

доверенностью полковника, я стал другом ему в его одиночестве. Между тем пошли в

народе толки о татарах, будто хотят напасть на нас; я вызвался ехать на Сечь и

там, узнав тебя, предал вас в руки запорожцев. Не мне, так и не ему! — думал я,

выезжая из Сечи, и поехал не в Лубны, а в Крым, где сговорился отдать Лубны

крымцам, а, возвратясь, донес полковнику, что все благополучно и что вас казнили

на Сечи. Полковник не велел никому этого рассказывать; я и замолчал, поджидая

гостей. Один жид, которого, хотел и поляки повесить за подделку монеты, ушел в

Лубны и ходил в казачьем платье, называя себя казаком, а он был Гершко, медник

из Львова; я познакомился з Гершкою и посылал его шпионом куда было нужно. В

один день, рано утром, Гершко сказал мне, что в овраге будут крымцы. Я поехал

будто на охоту, и виделся с ними, и продал им полковника; но, приехавши, узнаю,

что у полковника запорожец, и полковник знает уже о крымцах, и что дочка

полковника жива. С первых слов я хотел извести тебя, Касьян; но когда узнал, что

у тебя живет Марина, я повел дело иначе — ты знаешь как Полковника, по условию,

я выставил крымцам: по перышку на шапке они узнали меня и его; но Гадюка

освободил его полумертвого; пирятинцы не пустили татар ворваться в город... Я

опять повел дело иначе. Под кровать умирающего полковника посадил Гершка, и

когда умер полковник, Гершко разговаривал с старшинами вместо полковника и

приказал старшинам выполнить завещание, которое я сам написал под руку

полковника. Гершко ушел в отпертое окно; я не знаю, где он, — найдите его, он

вам лучше расскажет. И вот я стал богат, очень богат; но ты, Марина, была жива,

тебя обнимал другой, а не я, обнимал злейший мой враг, оттого что ты любила его.

Это мне не давало спать спокойно. Я и поехал сюда в зимовник и взял с собою

лучших казаков... Винюсь перед вами, хлопцы, хотел употребить вас на нечистое

дело и силою взять Марину... Но много людей у тебя, Касьян, на зимовнике, каждую

ночь ходят вооруженные сторожа, и я переменил дело: хотел на охоте застрелить

Алексея, сказать, что он сам застрелился — и тут не удалось; ты, Касьян,

выпроводил нас с ястребами, только и было у нас по кинжалу за поясом. Хотелось

мне, очень хотелось отправить тебя, Алексей, на тот свет твоим же кинжалом, да

не мое дело владеть холодным оружием, особливо против людей сильнее меня,

здоровее меня... Вот я показал тебе журавля в небе, хоть его совсем там и не

было, думаю, ты подымешь глаза, а я засыплю тебе песком глаза, и пока ты будешь

слеп, заколю тебя: в один раз не удастся, десять раз ударю кинжалом, и ты не

будешь видеть меня, не будешь знать, с которой стороны падет удар.. Ты поднял

глаза, я захватил горсть песку, да вместе схватил и смерть свою. Бог послал

страшную змею: от его руки умираю теперь.. Ох, воды! Боже мой! И вы даете мне

воду, и вы помагаєте страшному грешнику?.. А как полковник любил тебя, Марина!

Как мне говорил много о тебе перед смертью: я все затаил, грешный человек!..

Простите меня!

— Бог наказал, бог и простит тебя, — сказал Алексей, — а мы простили...

— И ты, Марина, не сердишься на меня?.. Ох, душит!.. И ты простила?

— Бог тебя простит, Герцик...

— О, боже мой!. Чайковский! Алексей! Я умру скоро, не откажи в просьбе, позволь

Марине проститься со мною?.. Марина, простись со мною!.. Пускай твой поцелуй,

будто крыло ангела, осенит меня перед смертью.

Марина подошла к нему, подумала и тихо наклонилась к лицу Герцика. В тишине

только зашумели, опускаясь, металлические кресты и дукаты, висевшие на шее

Марины.

— Отойди!.. — страшно закричал Герцик. — Отойди! Я укушу тебя... Зачем ты так

хороша?.. Боже мой... Да... Это что?.. Ох, душит! Точно... это она, святая

монета... — тихо говорил Герцик, будто припоминая сон, — да зачем ты. носишь

нашу монету?

— Какую вашу?

— Иерусалимскую монету! Вот она у тебя висит на шее рядом с крестом; она мне

сверкнула в глаза страшным воспоминанием, такую монету моя мать надела на шею

маленькой сестре моей давно-давно. Эта монета от святого человека, эта монета из

храма Соломона... Надела на шею, а казаки взяли сестру мою... Что вы так

смотрите? Что глядите? Я еврей...

С ужасом все отступили от Герцика.

— Боитесь меня? Теперь нечего бояться! Я как теперь помню сестру, черные очи, на

правой щеке красная родимочка... Хороша была сестра моя... Куда вы?..

— Иосель, Иосель, сын мой! — кричала старая цыганка, вбегая в светлицу и

бросаясь на грудь Герцика. — Будь проклят час, когда ты надел казачье платье! Я

не узнала тебя... Горе мне! Не узнала родного детища, сама убила тебя, положила

яд на рану, не змеиный яд, свой яд; много им отправила я на тот свет врагов

наших, злых казаков, я мстила за вас, мои дети; мне было любо, когда умирал

казак; я думала: вот новый выкуп за детей моих!. И сама тебя отравила! Горе мне!

Ты умрешь, Иосель — силен яд! Горе мне! Горе!

И старуха упала на пол, ломая руки, судорожно теребя костистыми пальцами седые

пряди волос своих.

— Что вы смотрите? Смейтесь, враги мои! Не я убила сына, вы убили его Слушайте,

как хрипит он! А где дочь моя, где моя Текля?. Вы убили ее, вы взяли нашу

монету... Вот она, вот она! — кричала цыганка, схватив медный дукат, подаренный

Татьяною, который висел на шее Марины. — Вот благословение хосета. Еще видны на

нем следы зубов моих; я заломила край дуката своими зубами, прощаясь с дочерью.

Нет уже зубов тех! Растеряла я их по вашим степям: но я полила их вашею кровью,

и вырастут из них на вашу голову страшные змии. Где дочь моя?

— Она умерла, — отвечал Чайковский.

— Умерла! Бог мой! Слышишь, Иосель, сын мой? Она умерла, умерла, сестра твоя!

Слышишь? Но Герцик лежал уже мертвый.

— Что же не отвечаешь, сын мой? Не гляди так страшно на меня! Я убийца твоя, но

я не желала тебе зла. Посмотри! — И, быстро разорвав на груди рубаху, достала

цыганка старый кошелек и высыпала на мертвого горсть мелких монет. — На, вот

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2