Чайковський - Євген Гребінка (сторінка 3)

шумя, спряталась в тростник, только дрожавшие, стройные верхушки его,

раздвигаясь в стороны, показывали след, где плыла лодка. Казак привязал лодку к

лозовому кусту, выпрыгнул на берег и быстро пошел по тропинке, тропинка

оканчивалась у корня толстой вербы, которой ветви, перевитые хмелем, склонясь до

земли, образовали кругом толстую плотную стену, точно беседку.

— Ее нет еще! — прошептал казак, обойдя вокруг вербы, прислонил к дереву

винтовку, сел на ломанный пень и запел;

Вийди, дівчино, вийди, рибчино,

За гай по корови,

Нехай же я подивлюся

На ті чорні брови!

Казак окончил песню и стал прислушиваться. Вдруг он вздрогнул, быстро раздвинул

ветви и радостно посмотрел на тропинку. Там никого не было; только какая-то

желтогрудая птичка преусердно теребила носом кисть незрелых калиновых ягод и

шелестела листьями. «Глупая птица! — проворчал казак. — Даже клички не имеет, а

шумит, будто что порядочное», — вздохнул и опять запел другую песню:

Ой ти, дівчино, гордая та пишна!

Чом ти до мене звечора не вийшла?

— Неправда, неправда!.. — проговорила вполголоса молодая девушка, резво подбегая

к казаку. — Я и не гордая, и не пышная, и люблю тебя, мой милый Алексей!

— Марина моя! — говорил Алексей, Обнимая девушку. — Я иссох, не видя тебя, легко

сказать — три дня!

— А мне, думаешь, легче?.. Чего я не передумала в эти три дня! Отец такой

сердитый, все ворчит!.. Из светлицы не вырвусь, все смотрит за мною.. И чего ему

от меня хочется?...

— А может, ты сама те хотела вырваться?.. Вот ты уже и плачешь, моя рыбочка! .

Перестань, не то — и я заплачу; не пристало мужчине плакать, а заплачу, не

выдержу, глядя на тебя!..

— Я не плачу, — говорила Марина, отирая слезы, — а так сердце заболело, что ты

мне не веришь, сами слезы побежали.. Грех тебе, Алексей! Когда б не хотела,

зачем бы пришла сегодня?.. Наша девичья честь, что ваша светлая сабля: дохни —

потускнеет, а я играю честью... В глазах потемнеет, как подумаю, что я делаю? .

Увидь меня кто-нибудь, пропала я!.. «Вот, — скажут, — полковничья дочь», и то, и

другое, и прочее сплетут, что не только выговорить, и подумать страшно.

— Так ты боишся любить меня?

— Я?.. Алексей! Ты ли это говоришь? Чем страшнее, тем слаще мне!.. Мой милый! Ты

не поверишь, как дрожу я вся, когда одна-одинешенька прыгну в лодочку и плыву к

острову!.. Спроси меня батюшка, увидай кто-нибудь из людей — пропала я!.. Ну,

что ж? — я думаю. — Пропаду так пропаду, знаю, за кого пропаду... Пропаду не за

нелюба; умело сердце полюбить, сумеет и вытерпеть; умела слушать твои речи,

сумею выслушать и брань, и проклятия; станут бить меня, вспомню твои объятия, и

мне будет весело... Я казачка, Алексей! Умру, а буду любить тебя. Не жить цветку

без солнца, а ты мое солнце, ты моя жизнь, мой милый!..

— Верю, верю, моя ласточка, — говорил Алексей, целуя Марину. И долго молчали

они, приклонясь друг к другу.

— А хорошо, если б я была ласточкою, — сказала, улыбаясь, Марина, — весело было

бы мне!.. Только чтоб и ты был ласточкою... Как бы мы летали высоко, высоко...

сели б отдохнуть на облачко, посмотрели бы оттуда на землю, на сады, на села, на

людей; я сказала бы: смотрите, люди, вот я, вот где; я люблю Алексея, — и

полетела бы от них — пусть сердятся... Мы носились бы над Удаем, купались бы в

воздухе, обнимались бы крылышками и целый день щебетали б про любовь свою!.. Не

правда ли?

— Бог знает, что приходит тебе в голову!.. Слушаешь тебя — будто чудесный сон

видишь.

— А знаешь, что мне снилось!

— Что тебе снилось?

— Снилось... страшно рассказывать... Ну, да я прижмусь к тебе покрепче — и не

будет страшно. Видишь, эти дни я не видела тебя, сильно грустила по тебе, а

вчера думала долго, долго...

— О ком?    ,

— Еще и спрашивает!.. Думала долго и заснула; и кажется мне, что мы с тобой

рыбы: ты такой хорошенький окунь, весь в серебре, так и блестишь; перья у тебя

красные, глаза черные, такие, как и теперь, и так же хорошо смотрят — а я,

кажется, плотва. Нам было весело, очень весело; мы плавали в каком-то большом

озере; вода в нем чистая, светлая, теплая, дно усыпано белым песком, по песку

лежат раковины всех цветов, словно цветки на поле; подле берегов растут травы,

будто леса зеленеют под водою, а рыбы кругом много, много: плещется, играет,

бегает взапуски... Мелкая верховодка собралась в хороводы и гуляет себе толпами;

караси играют в дураки; ерши кувыркаются через голову; карп рассказывает сказки;

пескари охватывают вприсядку, точно писаря полковой канцелярии, а рак,

подмигивая усами, словно пирятинский сотник, кроит из листочка какой-то наряд...

всех чудес не припомню... Вот мы гуляли, гуляли с тобою, резвились, плескались и

поплыли отдохнуть к берегу, в траву; приплываем к траве, а она часто срослась,

перепуталась, как этот хмель; мы стали пробираться, чем далее, все темней,

темней... Мне стало страшно: что-то будет там? — подумала я, и — вдруг перед

нами огромная голова сома, пасть раскрыта, оскалены зубы, усы страшно подняты,

гляжу — это батюшка!.. Вот он, здесь! Смотри... он... сом... ух! Батюшка... — И

Марина, затрепетав, судорожно протянула дрожащие руки к ветвям вербы. Алексей

взглянул: в двух шагах грозно смотрит на них из ветвей лицо полковника...

V

Что прошло, то будет мило.

А Пушкин

Кто из нас не помнит своего детства, чудесного возраста, когда видимый мир

впервые раскрывается перед человеком, еще не пресыщенном жизнию, еще не

озабоченным прозаическими отношениями быта? Отроку мир божий — прекрасный храм,

в котором он пирует, увлеченный ежедневно новыми, разнообразными красотами

природы; его радует и первый весенний листок на дереве, и легкое облако, летящее

по небу, и голубой цветок, благоухающий в свежей, росистой зелени, и песни

жаворонка в чистом поле, и цветная радуга на сизом грунте тучи, и рассказы

старухи-няни о Змее Горыныче, чудной королевне-красавнце и злых волшебницах;

сердце верует во все чудеса безусловно, не призывая на помощь холодного ума;

впечатления живы, неизгладимы. И долго еще после, когда человек, выведенный

годами и обстоятельствами на грустное поле жизни, делается тружеником, с каждым

днем разрушая свои мечты, разбивая лучшие надежды, он часто оборачивается на

прошедшее, и воспоминания детства, тихие, светлые, подобно легким сновидениям,

убаюкивают его в дни страданий, в которых он, гордый, действующий по

собственному разуму, почти всегда сам бывает причиною!

Помню и теперь рассказы доброго старика баштанника, ни один роман, ни одна

повесть наших знаменитостей не производят на меня теперь такого действия.

Бывало, учитель рассердится на меня не в шутку за мои вопросы, вроде следующих:

как мог дом такой-то пресечься? Или дом такой-то войти в славу?

— Не рассуждай,— отвечал учитель

— Да ведь домы не движутся: как же дом вошел в славу? Вот здесь написано.

— Будешь много знать, скоро состареешься Учи заданную страничку; вырастешь, сам

узнаешь.

Скажет громко, рассердится, позовет двух-трех горничных и идет в рощу

ботанизировать — срывать цветочки.

Учитель постоянно занимался ботаникой, когда никого не было дома Тут мне была

своя воля: чуть он в рощу, я уже в степи, сижу перед будкой баштанника и слушаю

его рассказы

Старику было за сто лет — и чего ни знал он, чего ни рассказывал!. И про шведов,

и про татар, и про запорожцев. . И солнце, бывало, зайдет, и яркие звездочки

сверкнут кое-где на синем небе, и роса станет садиться на широкие листья арбузов

и дынь, а старик все рассказывает... Прибежишь домой — целую ночь снятся рыжие

шведы на курчавых лошадях, поляки, закованные в сталь от головы до пяток, татары

низенькие, черные, плечистые, узкоглазые стоят в строю, уставили копья, как еж

иглы; вот скачут запорожцы красные, будто пламя, веют чубы, шумят бунчуки и

значки, перед ними Дорошенко, усы в пол-аршина, на плече тяжелая булава.

Ударили: треск, стон  проснешься — и рад, и жалко чудесного сна!.

Но более всего остался у меня в памяти рассказ старика об охоте — не о бекасиной

охоте, не об охоте на зайцев или волков, нет, это была особенная охота; об ней

почти так рассказывал баштанник:

— Невеселые теперь времена, право, невеселые; как-то стало и холоднее, и

скучнее; вот с очаковской зимы, как принесли москали с собою снег да морозы, и

до сих пор не выведутся знать, полюбилось, да и солнце что-то светит не

по-прежнему станет вечереть, хоть шубу надевай. А потехи теперешние, срам

сказать, мячи да горелки — бабьи потехи, нет характерства, совсем нет!.. В

старину, на моей еще памяти, какие бывали по веснам охоты... Дурни! — скажет

кто-нибудь, — охотятся весною, дурни, и я скажу, а мы все-таки охотилясь и не

были дурни. Охота охоте рознь.

Как люди, бывало, пообсеются в поле, совсем обсеются, и гречихи посеют, а косить

еще рано, тут и пойдет гульня, парубки оденутся хорошенько, выйдут после обеда

на выгон, лягут на зеленой травке на спину и, глядя на небо, курят люльки да

поют песни; или, оборотясь кверху спиною, курят люльки и что-нибудь

рассказывают, глядя на траву; так. до вечера веселятся; вечером, известно,

придут девушки, и пойдет другое веселье.

Вот так иногда лежат парубки, да и говорят между собою, что довольно уже лежали,

набрались силы и не знают, куда ее истратить; а тут, где ни возьмись,

какой-нибудь из Запорожья характерник, вырастет перед ними будто из земли да и

станет насмехаться: «Вот, говорит, где лежат гречкосеи; видно, ни одной козацкой

души нету, а все кабаны кормленые» — и прочее все такое обидное...

— Да что ж это за характерник, дедушка?

— Характерник бывал человек очеиь разумный и знал всякую всячину; его и пуля не

брала, и сабля не рубила; у него на все было средствие и способ, на все хорошее

слово и польза. Характерники знали все броды, все плавы по Днепру и другим

речкам; характерник из воды выводил сухого и из огня мокрого, у них была

лыцарская совесть и добродушие; жида и прочую мерзость били, грабили, жгли, а

церкви не забывали. Вот что были характерники.

Хлопцы, бывало, рассердятся на характерника за насмешки, встанут и захотят его

порядком поколотить.

Тогда характерник скажет: «Ладно, хлопцы; вот так! Не говори казаку худого

слова! Только постойте, нам ссориться нечего, а вижу, что вы есте добрые

казацкие души, а я из Сечи характерник. Шутка шуткою, я за нее поставлю вам

ведро водки, а вы все не правы не пристало вам сидеть сложа руки, когда пора

охотиться. Я сейчас от Днепра, он вам кланяется, почти уже в берега вступил...

Ждет гостей .»

— Вот речь, так речь! Сейчас видно человека! — скажут парубки. — Не трогайте

его, хлопцы: он хороший человек; мы и сами думали на охоту, да не было ватажка:

тебя сам бог прислал, батьку, веди нас куда знаешь.

— Называйте меня дядьком, для меня и этого довольно.

— Э, нет! Не смотри, что мы оседлые, а все-таки знаем казацкую поведенцию. Ты по

летам нам дядько, а теперь если наш начальник, так и батько; вот наши чубы, дери

сколько душе угодно; веди, батьку, куда хочешь.

— Ну, добре дети; я вижу, вы народ, знающий службу! Прежде всего я вас поведу в

шинок, расплачусь ведром водки за свои прежние речи; у нас и сам кошевой

поплатится, когда посмеется над казаком.

Выпив в шинку горелки, хлопцы с характерником едут в другое село, в третье, в

четвертое, и — смотри, дня в три наберется сотни две охотников; тогда едут к

Днепру, днем прячутся в плавнях и кустарниках, а ночью втихомолку по одному

человеку переплывают на конях в разных местах речку, собираются в кучи и глядишь

— к свету запылали ляхские села! И там днем кроются в лесах, ночью с криком

нападают на деревни и местечки, бьют неприятеля, грабят всякое добро и погреба,

разгоняют тысячи народа, а коли почуют, что поляки собирают против них войско,

так домой врассыпную, переплывут Днепр — и дома. Тут пойдет гульня!.. И давно ли

это было, подумаешь!..

Тут, бывало, старик набожно перекрестится и долго-долго думает, понурив седую

голову.

Точно такая ватага охотников расположилась ночевать В лесу у Днепра недалеко от

деревни Домантова, чтоб с рассветом въехать в плавни, и там, выкормя целый день

лошадей, на следующую ночь отправиться в набег за Днепр. Казаки сидели в кружках

и, весело разговаривая, ели походную кашу из деревянных корыт.

— Добрый вечер, паны-молодцы! — сказал молодой человек, подходя к одному кружку.

— Здорово, братику! — отвечали казаки.

— Хлеб да соль!

— Едим, да свой, а ты у порога постой, — прибавил характерник.

— Где тут у дьявола порог! Давайте-ка и мне, братцы, место, — сказал пришедший,

вынимая из кармана деревянную ложку.

— Вот казак догадливый. Вечеряй, братику; садись возле меня, — почти вскрикнул

характерник, очищая место пришлецу.

За ужином разговорились. Пришлец сказал характернику, что он из Пирятина

Алексей-попович, что его застал один важный пан с своею дочкою, и бог знает, чем

бы это кончилось, если б он, попович, не бросился в лодку и не уплыл, а что

теперь пошел по свету искать счастья.

— И ладно! — заметил характерник. — Ты казак хоть куда с виду, а учен — еще

лучше. Поедем теперь на охоту за Днепр, а там я, пожалуй, сведу тебя в Сечь. У

нас житье привольное и разумному человеку почет, только не хвастай своим

разумом. Года четыре назад к нам пристал в бору под Киевом ваш брат, студент, а

теперь, шутка сказать, он кошевым! Ну, да и голова! Фу, голова!.. В Киеве,

видишь, поспорил с начальством за бабу, что ли. Начальство посадило его до

распдавы в комнату с железными решетками; Грицка бог силою не обидел: хватил

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2