Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 7)

по волнам, как мячик; старшины и казаки собрались вокруг кошевого.

— Чудная погода, кошевой батьку! — говорил один куренной. — Видимое наказание

божее! Была бы туча, буря, гром, дождь, молния и прочее — оно бы ничего; а то

дует, бог знает откуда и зачем?.. Видимое наказание!

— Не придумаю, чем прогневили бога, — отвечал кошевой, — в церковь мы ходили,

посты держим, возвращаемся с лыцарского подвига: много истребили бусурманских

голов, чтоб христианам было жить на свете шире. Крым долго нас не забудет!

— Так; а зачем же он дует так страшно, и чего ему хочется?

— Я знаю, чего ему хочется, — перебил кормчий, — ему хочется грешной головы;

пока не кинем в море эту голову, ветер не утихнет. Помню, давно, еще при Степане

Батории, было на нас такое попущение; кинули в воду грешника — как сто баб

прошептало: разом утихло!

— Что ж! Одному не штука умереть для славы и добра всему товариству, — закричали

казаки, падая на колени, — слушай, кошевой батьку, нашу исповедь; чьи грехи

больше, того и кидай в море.

— Погодите, — сказал войсковой писарь Алексей-попович, — завяжите мне, братцы,

глаза черною китайкою, привесьте к шее камень и бросайте в море. Я грешник:

пусть я один погибну за все славное казацкое воинство.

— Как? — заговорили кошевой и казаки. — Ты святое письмо читаешь, народ научаешь

на добро; неужели ты грешнее нас?

— Я лучше себя знаю, братцы-товарищи; тяжки мои грехи: я ушел из дому, как вор,

не простился с отцовскою могилою, бросил беспомощную старуху матушку... Слышите?

Это не ветер воет: это она плачет о недостойном сыне!.. Не море клокочет —

гремят ее проклятия на мою грешную голову. Не буря подымает тяжелые волны — это

вздохи матери колеблют море!.. И мало ли еще грехов на мне! Берите, братцы,

камень и бросайте меня с ним.

Алексей-попович надел белую рубаху, стал на колени и, раскрыв церковную книгу,

начал молиться. А между тем ветер стал утихать. Казаки переглянулись и

закричали: «Читай Алексей! Читай! Твои молитвы спасают нас». Скоро ветер

совершенно стих; заходящее солнце светло и радостно глянуло па море; волны

улеглись; чайки, как птицы, слетелись со всех сторон по сигналу к лодке кошевого

и на ночь пристали отдохнуть к небольшому островку недалеко от лимана. Сосчитали

лодки, людей — и, к изумлению всех, не было никакой потери. Тогда с криками

радости подняли казаки на руках Алексея, называя его спасителем, а после ужина,

за чаркою водки, тут же сложили про пего песню, которая и до сих пор живет в

устах украинских кобзарей и бандуристов:

На Чорному морі, на білому камні,

Ясненький сокіл жалібно квилить, проквиляє,

и проч.

Эта дума даже напечатана между украинскими народными песнями, изданными в 1834

году Михаилом Максимовичем.

Я вам переведу ее, если хотите.

«На Черном море, на белом камне, ясный сокол жалобно стонет. Смутен сокол

пристально смотрит на Черное море. Не добро починается на море. На небе звезды

потускнели, полмесяца затянуло тучами, а низовый ветер бурно шумит; а на море

поднимаются супротивные волны, разбивают суда казачьи на три части.

Одну часть понесли волны в Агарскую землю, другую пожрало дунайское устье. А

третья где? — тонет в Черном море.

При третьей части был и Грицко Зборовский, атаман запорожский, он по судну ходит

и говорит: «Кто-то меж нами, паны, великий грешник; недаром злая погода так нас

гонит, налегает на нас. Исповедуйтесь, паны, милосердному богу. Черному морю да

мне, вашему кошевому, и бросайтесь в море, не губите казацкого войска».

Казаки это слышали, но все молчали; никто за собою не знал греха.

Тогда отозвался войсковой писарь, реестровый казак Алексей-попович пирятинский.

«Хорошо вы, братцы, сделаете, когда возьмете меня, завяжете глаза, прицепите к

шее камень и бросите в море; пусть я один погибну, а казацкого войска не допущу

до беды».

Услыша это, казаки сказали Алексею: «Ты святое письмо в руки берешь, читаешь,

нас на добрые дела наставляешь; как же ты имеешь более грехов?»

«Хоть я и читаю святое писание, и вас наставляю, а сам нехорошо делаю. Когда я

из Пирятина выезжал, не прощался с отцом и матерью, гневался на старшего брата,

добрых людей лишил хлеба-соли, детей и старых вдов толкал стременами в груди;

гуляя по улицам, проезжал мимо божией церкви, не снимал шапки, не крестился — за

это и гибну теперь! Не волна встает по морю, это родительская молитва карает...

Если б меня не утопила буря и молитва сохранила, умел бы я уважать отца и

матушку, старшего брата почитал бы как отца. а сестру как матушку».

Начал Алексей-попович исповедывать свои грехи, начала утихать буря; волны,

словно руками, потихоньку подымали казацкие суда и приносили к Тентереву

острову.

Тогда начали казаки удивляться, что в Черном море под бурею совсем потопали, а

ни одного человека не потеряли.

Тогда Алексей-попович вышел из судна, взял в руки святое письмо и стал научать

народ:

«Надобно, паны, людей уважать, почитать отца и матушку: кто это делает, тот

всегда счастлив, смертельный меч того обминает, родительская молитва вынимает

человека из дна морского, от грехов душу искупляет и помогает на суше и на

море...»

XI

На другой день, к вечеру, вся Сечь встречает кошевого и казачью флотилию; при

радостных криках разделили награбленное серебро и золото; быстро ходили по рукам

михайлики за здоровье кошевого и войскового писаря; по всем куреням слышна была

новая песня:

На Чорному морі, на білому камні,

Ясненький сокіл жалібно квилить, прокпиляє.

И где ни проходил Алексей, летели кверху шапки и раздавались радостные крики. К

ужину позвал Алексея кошевой.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он входившему Алексею, — про волка помолвка,

а он и тут! Вот лубенский полковник Иван просит нашей помощи. Крымцы узнали, что

половина его полка ушла по гетманскому приказу к ляхскрй границе, и хотят

напасть на Лубны. Теперь полковник и просит нас, как добрых соседей, помочь ему,

коли что случится нехорошее. Так напиши ему, что я рад с товариством помогать

ему, нашему собрату, единоверцу, как бог повелел, — только коли он отдаст свою

дочь за войскового писаря войска Запорожского, Алексея-поповича. Напиши так

поскорее; я подпишу, и отдай этому посланцу — надобно торопиться.

Теперь только взглянул пристально Алексей на полковничьего гонца и радостно

закричал:

— Ты ли, Герцик?

— Я, пане войсковой писарь, — отвечал гонец, низко кланяясь.

— А ты его знаешь, Алексею? — спросил кошевой.

— Знаю, батьку; это искусный человек. Здоров ли полковник?

— Здоров, и полковник здоров, и его дочка Марина, и все здоровы..

— Думал ли ты меня здесь увидеть?

— Никак не думал; все думали, что вы утонули, ловя рыбу, и плакали по вас, а вы

здесь... великим паном. Силен господь в Сионе!..

Ужинали у кошевого очень весело Каждый на это имел свои причины. После ужина

кошевой отдал письмо полковничьему гонцу, приказав ему торопиться. Алексей

зазвал Герцика на минуту в свою палатку. На дороге их встретил Никита

Прихвостень, он был навеселе и уже щелкал себя по носу, приговаривая: «Да

убирайся, проклятая гадина, с доброго носа! Вот наказание божее!.. Да тут и

сидеть неспокойно. Казацкий нос — вольный нос; лети себе лучше вот к тому пану,

старому шляхтичу, забыл его прозвище... досадно, забыл! Да тебя не учить стать,

злая личина, и сам знаешь... Вот у него нос уже оседланный золотым седлом со

стеклышками; сидеть будет хорошо, покойно! Ступай же... А! И наш войсковой

писарь!.. Говорил вражьим детям, что будет толк из Алексея-поповича, будет — и

вышел... И бьет ворога, как мух, и на гуслях играет, и богу молится за наше

товариство!.. И песня есть, ей-богу, есть... Вот она, песня:

На білому морю, на соколиному морю,

Чорний камень квилить, проквиляє.

Тут что-то не так, одно слово не так поставлено, а завтра выучу, и будет хорошо:

сегодня некогда!.. Куда ж ты идешь, пане писарь?

— Спать пора, брат Никита, и ты ложись спать.

— Куда тебе спать, тут такая комедия! Послушай. Прихожу в курень и сел ужинать;

подле меня новичок, просто дрянь, ребенок, сидит и ничего не ест, я ему

михайлика — не пьет, говорит: «Нездоровится, дядюшка».

— Какой я тебе дьявола дядюшка? Зови меня брат Никита. А тебя как звать?

— Я, говорит, Алексей-попович.

— А может, еще и пирятинский? — говорю я.

— Именно пирятинский!

— Вот тут я и покатился от смеху. Какой ты, говорю, Алексей пирятинский... Бог с

тобой, уморил меня смехом! Есть у нас Алексей-попович пирятинский, не тебе чета.

хоть и молод, да дебелая душа, и от михайлика не отказывается, и прочее... А ты

что за казак! Молодо, зелено, еще не сложился; хоть и порядочного роста, да прям

и тонок, словно тростинка...

— Я вот с неделю живу в курене, — сказал он, — от всех слышу, что есть другой

Алексей-попович пирятинский и хотел бы посмотреть на него.

— Увидишь, — сказал я, — он теперь приехал вместе со мною. Я бы тебе сейчас

показал, да он у кошевого.

— Покажи мне, когда выйдет.

— Ладно, — сказал я, — я вот тут уже давно брожу да напеваю новую песню.

— Странно, если это тебе не снилось, — отвечал войсковой писарь, — в Пирятине,

сколько помню, не было другого Алексея.

— А явился, ей-богу, явился! Вот я тебе его покажу.

— Пускай завтра.

— Нет, не завтра, сегодня покажу. Никита Прихвостень справедливый казак, не

станет снов рассказывать; выпить — выпьет при случае, а лгать не станет.

Приведу, сейчас приведу пирятинца, докажу правду.

Ох! По соколиному камню, чорному камню,

Білое море квилить, проквиляє.

И Никита ушел к Поповичевскому куреню, напевая новую песню. А Алексей-попович

вошел в свою войсковую палатку, расспросил Герцика, надавал ему пропасть

поручений и в Лубны и в Пирятин, снабдил на дорогу несколькими дукатами и

подарил дорогой турецкий кинжал, осыпанный алмазами, говоря: «Я сам своеручно

убил пашу и снял с него этот кинжал; пусть он будет залогом нашей дружбы».

Герцик со слезами обнял Алексея, обещал выполнить все поручения, тотчас дать

знать обо всем в Сечь и вышел.

Еще тихо колебалась, еще не успела успокоиться опущенная пола войлочной палатки

войскового писаря, как опять поднялась — и робко вошел молодой, стройный казак;

из-за него выглядывала голова Никиты.

— Вот тебе земляк! — говорил Никита. — Толкуйте с ним про Пирятин, а мне

некогда, меня зовут! Прощайте! Никита врет, Никите снится! Никита так себе;

дурень Никита! А Никита все свое... — Последние слова едва слышно уже отдавались

за палаткой.

XII

Попід гаєм, мов ласочка,

Крадеться Оксана.

Забув, побіг, обнялися.

«Серце!» — та й зомліли.

Т. Шевченко

Скромно стоял у дверей молодой казак, опустив глаза, судорожно поворачивая в

руках красивую кабардинскую шапочку. Алексей взглянул на него, протер глаза и

почти шепотом сказал:

— Боже мой! Или я рехнулся, или это Марина!.. Две крупные слезы покатились по

щекам молодого казака, он быстро поднял ресницы, выпустил из рук шапочку и уже

лежал на груди Алексея, тихо повторяя:

— Я, мой милый! Я, мой ненаглядный Алексей! И долго они ничего це говорили,

глядели друг на друга, смеялись, плакали и, сливаясь горячими устами в один

бесконечный поцелуй, уносились далеко от земли.

За все печали, заботы и страдания, за всю тяжесть нашей земной жизни великий

творец щедро наградил человека, дав ему молодость и любовь...

— Как же ты попала сюда, моя горлица? — спрашивал Алексей. — Как ты оставила

отца и прошла пустые вольные степи?

— Помнишь ты страшный вечер, когда отец подстерег нас на острове?.. Я сказала

тебе: беги скорее, беги в Сечь, я тебе приказываю! И ты убежал, поцеловав меня;

а из-за дерева вышел отец, грозно посмотрел на меня, поднял надо мною сжатую

руку — и остановился, будто неживой; после ударил себя кулаком по лбу и тихо,

грустно сказал: «Не гляди на меня так страшно! Ты похожа на мою покойницу..

поедем домой!» Отвернулся и пошел; я за ним иду и ног не слышу. Пришли к берегу,

там стоит лодка, на лодке Гадюка и Герцик. Батюшка сказали им весело: «Я пошел

гулять по острову и дочь нашел; она тут же гуляла». Мы сели и приехали домой.

— А ты не видала здесь Герцика? — спросил Алексей.

— Как же! Он с нами повстречался у самой твоей палатки, да не узнал меня, только

сказал Никите: «Проведи меня, добрый человек, к Полтавскому куреню . »

— А ты его сразу узнала?

— Еще бы! Ночь лунная, как день... О чем ты загрустил?..

— Ничего. Тебе надобно бежать скорее из Сечи. Если узнают, что ты здесь, будет

худо, мы можем поплатиться жизнию.

— Лишь бы вместе, я согласна умереть.

— К чему умирать, когда мы будем жить вместе счастливо, спокойно? Наш кошевой

писал сегодня к твоему отцу: он для меня тебя сватал, а кошевой нужен отцу

твоему. Как ты думаешь: благословит нас отец?

— Бог его знает, его не разгадаешь! Раз он пришел ко мне утром, а я плакала.

«Знаю, — сказал он, — о чем ты, дура, плачешь. Если б мне поймать этого

Алексея...» — «Так что бы?» — спросила я. — «Чему обрадовалась? Тебе на что? Уж

я знал бы, что с ним сделать!» — Я пуще заплакала и пошла в сад; смотрю — солнце

так светит тепло, а мои цветы цветут и наклоняются друг к дружке; на них

ползают, вокруг летают мушки, жучки, пчелы, все вместе, все роем, а я одна на

свете, подумала я, как тот подсолнечник, что стоит одиноко над дорожкою, но и

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2