Євген Гребінка - Чайковський (сторінка 9)

нашептать ей чары любви — я любила на свете... любила тебя, мой черно бровый

казак, тебя, моя радость.

— Ого! Какие веселенькие! — сказал, входя, Никита.

— А о чем же нам печалиться? — спросила Марина.

— Разве вас простили'3

— Нет; а мы здесь вместе, и умрем вместе, и будем всегда вместе...

Никита покачал головой.

— Как нам не радоваться, брат Никита! — сказал Алексей. — Попали в беду, а тут

как все нас любят, все навещают, приходят утешать...

— Гм! Вот оно что! Хитро сказано! Чистый московский обиняк. На что людям мешать?

Вам, я думаю, веселее без третьего... А то досадно, что Алексей дурно думает о

Никите, а Никита вот и теперь пообещал караульным сорок михайликов вина да меду

сколько в горло влезет, чтоб пустили увидеть вас, пару глупых Алексеев...

Господи, прости, что бабу нарекаю мужским именем!.. На Никиту сердятся, а Никита

целый день поил стариков, говорил с попом да с письменными людьми, каким бы

побытом и средствием спасти пана писаря. Бог вам судья, братику!

— Ну, что ж они говорили? — спросила Марина.

— У! Быстра! Цикава! Довела до беды доброго казака да и не кается! Что говорили?

Ничего не говорили. Вот уже и плакать собирается!

— Оставь ее, Никита; грех обижать женщину. Что? Видно, нет надежды?

— Да я только так, я знаю их натуру; с тобою другая речь пойдет Говорить-то они

говорили много, а толку мало; все равно, что кашу варить из топора: хоть полдня

кипит, и шумит, и пенится; сними с огня котелок, хлебни ложкою — чистая вода, а

топор сам по себе остался... Поил я до обеда стариков-характерников; нечего

сказать, старосветские люди, стародавние головы, дебелые души, а к обеду сдались

— лоском легли; я тогда за советом к одному, к другому: молчат, хоть бы тебе

слово, ни пару из уст, лежат, как осетры! Сам виноват, подумал я, передал

материалу. После обеда собрал с десяток письменных душ, поставил перед ними

целое ведро горелки и говорю, вы, братцы, народ разумный, не чета нам, дуракам,

вы часто в письмо глядите и знаете, что там до чего поставлено и что за чем руку

тянет, дайте совет и помощь в таком деле, как оно будет?..

— А будет так, как бог даст, — отвечали они.

— Разумно сказано! Сейчас видно птицу по полету, — прибавил я.

— О! Мы, браге, живем на этом; от нас все узнаешь, вот только хватим но

михайлику.

Выпили по два, по три михайлика, а все молчат: гляжу- пьют уже по десятому, я

вспомнил сердечных характерников, что до сих пор храпят под валом, и сказал:

— Что ж, панове, как ваша будет рада (совет)?

— Вот что я тебе скажу, Никита, — начал один, — а что я скажу, тому так и быть;

вся Сечь знает, что я самый разумный человек.

— Не знаю, братику, где он такого разума набрался. Разве в шинке у Варки, —

перебил другой, — я не скажу о себе, а Болиголова его за пояс заткнет.

— Убирайся ты с своею Болиголовою подальше, куда и куриный голос не заходит; вот

я расскажу...— сказал третий.

— А чтоб ты кашлял черепками, стеклом да панскими будинками (хоромами)! —

закричал другой. — Да как подняли меж собою письменные души спор, крики, брань,

что твои торговки на базаре в гетманщине, только и слышно: Я! Я! Я! Я! Не успел

оглядеться да расслушаться, а они уже друг друга за чубы; перессорились,

передрались, словно петухи весною, и пошли до куреня позываться (судиться);

пропала только моя горелка! А вот уже вечереет, я и пошел до панотца

(священника). Панотец меня выслушал и говорит:

— Дело, браге, важное, не выскочить Алексею от смерти.

— Будто, батьку, никак не можно спасти? — спросил я.

— Нельзя, — сказал панотец, — таков закон на Сечи. Правда, коли найдется

женщина, которая захотела бы из-под топора или петли прямо вести преступника в

церковь и перевенчаться с ним, то его простят; да кто захочет опозорить себя? Да

и где возьмется на Сечи женщина? Люди в старину нарочно сделали такой закон:

знали, что женщине неоткуда взяться.

— Вот и все тут, брате Алексею! Плохо!

— Плохо, Никита! Видно, на то воля божия! А все-таки тебе спасибо, бог тебе

заплатит за твое старание.

— Да я выйду за Алексея, — почти закричала Марина, — я скажу перед народом,

что...

— Ов-ва! Опять свое. Что ты скажешь? Ну что? Сама заварила кашу да хочешь и

расхлебать.. Не до поросят свинье, когда ее смалят (палят).. Молчала б лучше, да

богу молилась... Прощай, Алексей!

— Куда ты?

— Так, скучно, брате, хоть в воду броситься, скучно! Целый день поил дураков, а

сам ни капли в рот не брал; кутну с досады...

— Не ходи, Никита, потолкуй с нами.

— С вами теперь толковать, что воду толочь- только устанешь; и вам веселее

вдвоем, наговоритесь, пока есть время.

— Куда же ты?

— Поеду с горя к Варке в шинок!..

— Что ж-тебе за горе?

— Грех спрашивать, брате Алексею! Разве мне не жалко тебя? Черт вас знает, за

что я полюбил вас, сам не доберу толку! Еще тебя куда ни шло, ты человек с

характером, а то и ее полюбил... кто-нибудь подслушает, смеяться станет, а

ей-богу, полюбил! Будь она казак, я плюнул бы на нее, она дрянь-казак, неженка,

а для бабы — молодец баба, характерная баба! Вот что!.. Как вспомню про вас про

обоих, тошно станет, словно не ел трое суток... Прощайте! Тяжело на душе; разве

успокоюсь, как... как похороню вас.. — Никита махнул рукой и вышел.

 

 

XIV

Тілько бог свяиїй знає,

Що Хмельницький думає, гадає

Малороссийская народная дума

Встало утро, тихое, светлое, радостное, на востоке показалось солнце, и

навстречу ему поднялись жаворонки с широкой степи, взвились высоко под чистое

небо, запели звонкую приветственную песню; в садах отозвалась кукушка,

засвистела иволга; белый аист, дремавший над гнездом на кровле хаты, закинул за

спину голову и, громко щелкая носом, медленно приподнял ее и опустил до самого

гнезда, будто приветствуя этим наступающий день, потом распустил свои широкие

белые крылья, приподнял их кверху, словно руки, и плавно отделился от крыши

вольными кругами, подымаясь все выше и выше, с любовью посматривая на землю, на

детей своих, протянувших к нему из гнезда шеи. Был весел божий мир, а в Сечи

нерадостно встречали светлое утро, смутно, угрюмо сходился народ на площадь; на

площади прохаживался рябой узкоглазый татарин, в красной рубахе с короткими

рукавами, в красной шапке; лицо татарина было бледно, измучено, но жилистые руки

легко поворачивали, играли топором По временам татарин дышал на светлое, острое

его лезвие и внимательно смотрел, как сбегало с него легкое облачко, навеянное

дыханием, или осторожно трогал пальцем острие, причем злая, мгновенная,

неуловимая улыбка быстро мелькала на узких, плотно сжатых губах мусульманина.

Казаки с презрением отворачивались от татарина, даже скидывали и бросали на

землю жупаны, до которых он случайно дотрагивался.

Перед тюрьмою вилась и щебетала вчерашняя ласточка; как и вчера, тихо колебалась

на крыше одинокая травка, в тюрьме Алексей и Марина стояли на коленях перед

иконою и молча слушали наставления священника. Но вот послышался на площади

глухой гром литавр.

— Пора, дети! — кротко сказал священник. — Готовы ли вы?

Заключенные взглянули друг на друга, потом на образ, перекрестились, крепко

обнялись и тихо вышли из тюрьмы за священником, четыре вооруженные казака шли за

ними. Кругом бесчувственно глядели суровые лица запорожцев, порою с сожалением

кивал в толпе черный чуб, порою скатывалась по седым усам старика блестящая

слеза, но старик сейчас же спешил сказать «Экие овода! Хватил за ухо, словно

собака, даже слезы покатились».

Перед церьковью Покрова Алексей и Марина упали ниц, молясь со слезами, потом

встали, отерли слезы и бодро, смело подошли к подмосткам, на которых стоял

страшный татарин, с топором в руках, в красной рубахе.

— Христианские души! — замечали в толпе.

— Характерные души! — говорили другие. Площадь была битком набита народом;

некуда было яблоку упасть, как говорил Никита. Против подмосток, где был

палач-татарин, стоял на возвышении кошевой, окруженный старшими; в толпе народа,

у самых подмосток, был Никита Глядя на Никиту, можно было подумать, что он для

бодрости в таком печальном случае спозаранку был пьян. Он стоял как-то странно,

переминаясь с ноги на ногу, точно школьник, поставленный человеколюбивым

педагогом на горох на колени; его глаза страшно сверкали и хлопали, он по

временам, наклоняясь к своему товарищу, закутанному в кобеняк (плащ с

капюшоном), таинственно шептался, громко кашлял и самодовольно опускал руки в

бесконечные карманы своих широких шаровар.

Осужденные, подошед к подмосткам, низко поклонились кошевому и всему народу.

Перед ними была маленькая площадка. В это время Никита значительно посмотрел на

своего товарища, закутанного в кобеняк, мигнул ему усом и наконец толкнул локтем

под бок; товарищ стоял, как статуя.

— Вот, братцы... — начал было Никита, но вдруг замолк: его молчаливый товарищ

ровным шагом выступил на площадку, поклонился народу, снял шапку и спустил с

плеч кобеняк. Народ с ужасом подался в стороны: на площадке стояла женщина.

— Урожай на баб в это лето! — заметил кто-то в толпе.

Бледная, дрожащая стояла эта женщина, распустив по плечам длинные каштановые

косы, тихо повела глазами над площадью и остановилась на Алексее. Вмиг щеки ее

вспыхнули, глаза заблистали, руки вытянулись, и твердым голосом сказала она

«Волею или неволею я возьму у смерти Алексея-поповича; пускай на меня падут

грехи его, я отвечу за них богу. Алексей! Обними меня, жену твою».

— Ай да Татьяна! — сказал в толпе молодой казак И все утихло.

В какой-то торжественной красоте стояла перед Алексеем Татьяна, сознав в душе

всю цену своей заслуги перед любимым человеком, ее глаза блестели, щеки горели,

полная, круглая грудь высоко подымалась.

Алексей молчал, толпа притаила дыхание.

128

— Хочешь ли ты, вместо плахи, обручиться со мною? — спросила Татьяна; но уже

голос ее дрожал, прежняя бледность быстро сгоняла с лица румянец.

Алексей поглядел на Татьяну, подал Марине руку — и твердо взошел на подмостки.

Никита плюнул и махнул обеими руками; Татьяна, шатаясь, упала на землю.

— Молодец! Отказался! — раздавалось в толпе. — Характерно, черт возьми! И

поганая Татьяна хотела его взять мужем! Хотела извести добрую душу! Вон ее,

скверную бабу! Гоните ее палками, коли не хочет прогуляться между небом и

землею...

И с насмашками и толчками толпа передавала с рук на руки Татьяну. На площади

поднялся шум и говор. Уж не видно стало Татьяны, а толпа все еще волновалась и

только замолкла, когда кошевой взмахнул булавою.

— Тише! — раздалось в толпе. — Кошевой просит слова

— Войсковый писарь Алексей-попович нарушил законы нашего товариства, — сказал

кошевой, — это ведомо?

— Ведомо,ведомо!

— Старшины войсковые и рада присудила его, Алексея, с его искусителем, Мариною,

лишить живота, хоть Алексей и верно служил войску и ни в какие художества не

мешался — да закон велит.

Народ молчал.

— Что же вы, паны товариство, согласны?

— Делать нечего, коли закон велит, — угрюмо отвечали казаки.

— Хорошо, хлопцы! Знаменитые лыцари вы есте! Закон прежде всего, а там уже

прочее. Зачем же мы до сих пор беззаконно поступали с нашим войсковым писарем?

Даже сам я, каюсь в грехе своем, и я поступил беззаконно.

— Не знаем, батьку.

— А я так знаю. Не следует ли всякому человеку нашего товариства давать

благородное лыцарское прозвище?

— Следует, следует! Как же без этого? .

— Сами говорите; а какое достойное лыцарское прозвище дали вы своему собрату

Алексею-поповичу?

— Какое?.. Какое?.. Известно какое — попович.

— Ведь с этим прозвищем приехал он из гетманщины; да это не прозвище: мало ли у

нас есть поповичей, а все они титулуются по-лыцарски: вот перед нами Лапоть, вот

Чубарый.

— Вот и я, Максим-попович из Чигирина, — отозвался один казак, — а зовут меня

Недоедком, и за то спасибо.

— Тши!..

— Не шикайте, братцы! — продолжал кошевой. — Не перебивайте хорошей речи

вольного казака; казак волен говорить толковые речи. Так вот вам и Недоедок, вот

Брехун, вот Бродяга, а все они суть поповичи! И как 'лбо им носить добрые имена,

и, посмотрите, как весело глядит на них солнце, оттого что они законно живут на

свете.

— Правда, правда.

— Сами знаете, братцы, что правда; вы народ разумный — а промахнулись, не дали

имени храброму казаку; за то, может быть, бог карает его и нас вместе, отнимая у

Сечи характерного человека.

— А может, и так?.. — сказал кто-то в толпе.

— Именно так, дело ясное! — почти вскрикнул Никита и за ним несколько голосов.

— За что ж мы обидели христианскую душу, — продолжал кошевой, — не дали

запорожского имени лыцарю-товарищу? Без имени овца — баран, говорят мудрецы...

— Баран, батьку, баран!..

— Как же явится на тот свет добрый казак без законного прозвища? Грех нам всем,

великий грех! Готовились к набегу на Крым и забыли закон исполнить.

— Виноваты, батьку! Что ж нам делать?

— Дадим ему хоть теперь доброе имя, снимем грех с души.

— Добре, батьку! Добре — дельно сказано! Какое же ему имя дать?

— Вот послушайте, братцы, моей рады (совета). Вам известно, что Алексей-попович

сам хотел умереть за наше войско, просил, чтоб его бросили в море, лишь бы

спасти наши чайки, а с чайками, известно, и наши головы — исповедовал перед

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.docx)Evhen_grebinka_chaykovsky.docx
Скачать этот файл (Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2)Evhen_grebinka_chaykovsky.fb2