Сын гетмана Орлика - Іван Корсак (сторінка 5)

Ее Величество королева изволила отослать меня к Высоким Чинам, чтобы рассмотреть мою претенсию; ведь я просила сие собрание дать мне удовлетворение, но не получила никакого решения, а лишь ассигнование с 4 апреля 1720 г. на две тысячи плетов. На эти ассигнаты я получила лишь 500 плетов в день 9 мая. Я просила Господина президента Лагерберга выплатить мне остаток, но до сей поры не получила ни гроша. Поэтому позволяю себе почтительно просить Ваши Эксцеленции рассмотреть  ту несправедливость, которую мне причинили. Я совершенно не могу выжить, а тех двух тысяч плетов, которые мне признали на удержание, а к тому еще оплатить векселя за свою семью на Шлеске и покрыть старые долги как моего мужа, так и мои собственные. Когда бы я, несчастная, ничего не получила, то побаиваюсь, что умру от нищеты, так как я чужеземка, которая не имеет здесь ни родственников, ни друзей. В этом положении я не знаю, как  смогу существовать. Мне писали из Шлеска, что не хотят и дальше содержать моих детей, так как я не в состоянии посылать деньги для своей семьи. Я впадаю в отчаяние, видя, что мой муж в тюрьме уже четвертый год, а  не имеет хоть скудной подмоги от Швеции, и прошу, Мои Господа, рассудить, справедливое ли это вознаграждение человеку, который посвятил свою судьбу и имущество для сего народа, - чтобы покинуть его в беде. Именем Бога умоляю Вас, Мои Господа, еще раз не дать мне гибнуть и далее в таком тяжелом положении, принять окончательное решение, потому что я не нахожу в себе силы быть в разлуке с семьей.

В надежде на благосклонное отношение и т.д.

Анна Войнаровски»

Можно понять отчаяние и законное требование Анны Войнаровской, как и понять непростое положение шведского руководства, которое задыхалось в долгах и не успевало платить по обязательствам. Дело постепенно приводит к конфликту, Войнаровская просит наконец выдать ей загранпаспорт и правительственный документ, что «в Швеции не хотят оплатить ей долг». Обращение А. Войнаровской рассматривается на королевском совете, для которого слово и честь не пустые звуки. Поскольку государство не может рассчитаться сразу с этой семьей, граф Кронгиельм предлагает королевскому совету вариант отсрочки долга: «Я очень боюсь, что когда она не получит никакого удовлетворения, то сие дело еще не раз наделает хлопот. Она находится нынче в нужде, и я думаю, что когда бы с нею пришли к согласию, то Войнаровская отказалась бы от значительной части своей претенсии и удовлетворилась бы тем, чтобы получать выплату ратами на протяжении пяти, шести, а может, даже и десяти лет. На случай же, когда она выедет из страны, ничего не получив, и поставит свое желаемое через посредничество какого-нибудь царствующего дома, то, уверен, мы не отделаемся так легко от этого целого дела».

Между Войнаровской и королевским советом еще несколько лет длились переговоры, наконец Анна получила большой замок Тиннельзе на живописном Мелярском озере, дом в Стокгольме и значительную выплату  наличными деньгами. И хотя долг так и не был погашен, однако шведское королевство искренне ходатайствовало о своей чести.

Со временем Анна Войнаровська через брата полковника Федора Мировича хлопочет перед Варшавой о других семейных поместьях, только бы брат помог возвратить:

«1) Село Маковичи с окрестностями возле Владимира на Волыни, которое принадлежало  матери моего мужа Войнаровского.

2) Село Мазепинцы в воеводстве Киевском, которое принадлежало гетману Ивану Мазепе, дяде моего мужа.

3) И еще одно село, которое должно быть положено в Брацлавском воеводстве и в Житомирском уезде».

Но напрасны были ожидания Войнаровской.

Вот так обернулась жизнь для украинской аристократии: на востоке по-бандитски все отобрали и родных - в казематы и Сибири, а на западе - не сполна отдали...

...Можно бросить в наибольшую в мире мерзлоту, в снега и лед, без права даже на имя, полученное при крещении, Андрея Войнаровского, матерей и сестер можно заковать в глухих московских казематах, и не сломить всего народа и не завоевать весь мир «несытым глазом», кровно переняв мечтания Чингиз-хана.

 

***

 

Помощник канцлера Саксонии Флеминга появился на пороге его кабинета и доложил:

- Лейтенант конного гвардейского полка де Лазиски!

Через какое-то мгновение явился и сам визитер.

- Прошу садиться, - мрачно сказал канцлер, показывая на стул. - У меня, а еще больше у вас серьезные неприятности.

Канцлер порылся в стопке бумаг на огромном столе и прикипел взглядом к одному из документов.

- Русское посольство каким-то образом разузнало ваше настоящее имя. Поэтому и в наших интересах,  и в интересах вашей личной безопасности вам надлежит немедленно исчезнуть. Иначе я вынужден буду вас арестовать и передать русской стороне.

- Понимаю вас, - вытянулся лейтенант. - Я хочу искренне поблагодарить за возможность служить в вашем гвардейском полку, за возможность изучать военную науку и искусство, которым в Саксонии, убежден, сегодня  нет   равных в Европе.

- В свою очередь благодарю, лейтенант. Мне немного неудобно даже перед вашим отцом, я его давно и искренне уважаю, как и то дело, за которое вы взялись. Но сегодня мне нужно выполнять союзнические обязательства перед Россией.

- Простите мне по молодости лет то, что я сейчас скажу. Если бы еще так вежливо Россия выполняла свои союзнические обязательства, - лейтенант нажал на слове «свои» чуть ли не до свиста. - Союзнические обязательства России, подписанные на Переяславской раде, Москва презрела и растоптала, они обернулись для моей страны немыслимой трагедией. Ныне, «выполняя союзнические обязательства», Россия  разожгла Кавказ, и никто не знает, сколько столетий там будет полыхать пламя... Не уверен также, что союзнические договоренности Саксонии с Россией не завершатся когда-нибудь торжественным маршем русских сапог по мостовым Дрездена, а на его улицах не воздвигнут памятник союзнику или освободителю Петру І или еще кому-либо из его придворных, или просто солдат.

- Один Бог знает, кто будет завтра нашими друзьями, а кто - врагами... - недовольно тряхнул головой канцлер. - Мы руководствуемся лишь сегодняшними собственными интересами. Вот ваши исправленные документы на имя капитана шведской гвардии Кароля Бартеля. И не медлите, молодой человек, вас могут в любую минуту схватить.

Уже в дверях Григория догнали последние слова канцлера.

- А если судьба дарует возможность снова увидеть отца - передайте мой поклон и уважение.

 

 

Вор Его величества

Архиепископа Феодосия, новгородского владыку, неожиданно остановили вместе со свитой на мосту, уже перед входом во дворец князя Меншикова.

- Не позволено, - стали поперек дежурные.

- У меня неотложное дело, - попробовал объяснить архиепископ.

- Не позволено, - повторила стража.

- Чем я хуже  светлейшего князя? - не вытерпел наглости простолюдинов новгородский владыка. Все это его тем более бесило, что за время стремительного карьерного взлета архиепископ не раз помогал Меншикову. И Александр Данилович старался всячески угождать высокопоставленному душеприказчику и когда-то предупредительно смотрел в глаза авторитетному владыке.

Архиепископу Феодосию эта попытка приравнять себя к светлейшему князю обошлась весьма дорого...

Князь Меншиков на этом свете не видел равных себе – ни на востоке, ни на западе, ни на холодном севере, ни на жарком юге. До Бога далеко, а потому лишь император Петр мог быть выше его, да и то не намного. Сын конюха, продавец пирожков и булочек в Москве, которому повезло стать слугой Лефорта, который отнюдь не щедро платил копеечный заработок, зато щедро раздавал пинки и пощечины, теперь Меншиков вершил судьбы миллионов, одним движением брови мог наградить имениями или отправить под топор палача.

Владыка Феодосий знал эту черту характера Александра Даниловича, но не мог даже подозревать, что одно приравнивание сана архиепископа к положению недавнего продавца пирожков может стоить ему жизни.

Вскоре три архимандрита пишут донос о том, что архиепископ Феодосий произносил слова «противные и молчания не терпящие». 24 апреля Феодосия арестовывают и отправляют на допрос. Дальше все идет по привычной колее - недруги из церковной среды пишут нужные свидетельства («бранил весь российский народ «безумными нехристями, хуже турков и всяких варваров»). Понятное дело, дальше новгородский владыка пишет прошение о помиловании, раскаивается в том, что на мосту назвал часового, не пропустившего его во дворец, «дураком».

Тщетно надеялся новгородский владыка на помилование. Допросы «с пристрастием» пошли по второй кругу. И здесь архиепископ под пытками должен был вспомнить все свои «грехи» - особенно раскаивался в том, что перед тверским архиереем оговорился:

«На банкет во дворец пригласили только сенаторов, а членов Синода  не пригласили, сейчас потчуют только сенаторов, а о духовенстве вспомнят, когда будет смута в народе...»

Итак, наказание не замедлило. Уже 11 мая был подписан императорский указ о ссылке владыки в далекий карельский монастырь в устье Двины.

Допросы других духовных лиц тем временем продолжались, и появлялся новый компромат. Синод «по высочайшему повелению» лишает Феодосия архиерейского и священницкого санов. Его посадили в камеру с маленьким окошком, не допустили к нему людей, а из пищи дали лишь хлеб и воду. Он выдержал от середины октября до 5 февраля - в этот день караульный фенрих Григорьев доложил губернатору, что арестант монах Федос упокоился.

Жестокость Александра Даниловича Меншикова во время уничтожения Батурина (в ХХ столетии на Нюрнбергском процессе такие дела квалифицировались как «преступления против человечества») объяснялась не только тщательным выполнением инструкции Петра І «Городки и деревни жечь без остатка, а людей рубит, а заводчиков на колеса и копья». Князь Меншиков, как он думал и в чем был убежден, испытал личное оскорбление от батуринцев, даже большее, чем от архиепископа Феодосия.

...Ворота крепко затворены, на стенах - стража. Четыре десятка пушек готовы в любую минуту разрешиться смертоносными ядрами... Иван Мазепа отъехал из Батурина, руководить обороной поручили полковнику Дмитрию Чечелю. Подальше от стен остановился роскошный рыдван, вокруг которого роился отряд всадников. Один из них отделяется от компании и, поднимая выль, скачет к воротам Батурина. Во всаднике по одежде узнают русского офицера.

- Э-ге-е-й! - кричит всадник,  очевидно, выполняющий роль парламентера. - Батуринцы! Ваш город имеет честь принять высокого гостя! Светлейший Святого Римского и Российского государств князь и герцог Ижорский, генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, кавалер орденов... Александр Данилович Меншиков!

Пока офицер, надрывая голос, пересчитывал  польские, русские и датские ордена, батуринцы перебрасывались между собой насмешливым словом.

- Слышишь? Говорит «обжорский». И чего?

- Наверное, жрет много...

- И не обжорский! Ижорский!

Наконец офицер, заканчивая выкрикивать ордена и титулы, эаскашлялся.

- Жду ответа!

Старшина ответил сразу:

- Его милость гетман приказал нам к его возвращению никому не отворять ворот.

Всадник завертелся кругом на нетерпеливом коне и снова закричал:

- Светлейший князь Меншиков в последний раз требует впустить в город!

В голосе старшины зазвучал металл:

- У нас, в Батурине и в Украине, требует только наш гетман!

Князь Меншиков молча наблюдал за переговорами издалека, недоумевая неспешности батуринцев, а когда примчал офицер и доложил об отказе,  побагровел и пригрозил в сторону Батурина крепко сжатым кулаком.

- Они дорого заплатят за это. Если будет кому платить.

Негодование батуринцев тем временем нарастало, закипало и готово было выплеснуться нежданным.

- Ты глянь, хозяин объявился!

- Какой он герцог? Булочник он московский!

- Топай в свой Петербург! И борзей!

Кто был с Меншиковым сначала, из потешных полков и стрелецкого бунта, тот имел представление о мстительности и реальности угроз князя. Когда стрельцов связали, то казнили их во время банкета. И когда уже палачи устали, то другие брались за топор. А Меншиков особо отметился.

- Двадцать голов, - докладывал он царю, - уже не головы, а капуста.

И еще была у князя одна черта, которая не покидала его в течение жизни: жадность к деньгам и богатству.

Вот что мы сегодня находим на сайте (htpp: rosculture.ru) «МК. Афиша. Федеральное агентство по культуре и кинематографии».

«Вор Петра Большого. Часть І»

«...он отличался неслыханной, безграничной тягой к стяжательству. Академик Павленко пишет о ней так: «Страсть к стяжательству затмевала рассудок и лишалала его всякой осторожности. С 1713 по 1725 гг., т.е. до смерти Петра, Александр Данилович непрерывно находился под следствием. Выпутываясь из однои неприглядной истории, тут  же попадал в другую. Каждый раз каялся, уплачивал штрафы, давал царю клятвы «последние свои дни во всякой вам постоянной верности окончать и тут же ее нарушал».

Завантажити матеріал у повному обсязі:
Файл
Скачать этот файл (Ivan_korsak_syn_getmana_orlyka.docx)Ivan_korsak_syn_getmana_orlyka.docx
Скачать этот файл (Ivan_korsak_syn_getmana_orlyka.fb2)Ivan_korsak_syn_getmana_orlyka.fb2